Con amore.

С самого детства мама Антона говорила ему, что главное — терпение. А именно ждать он не любил больше всего на свете. Ведь это приходилось делать постоянно и подолгу. Поездка к бабушке в деревню? Только в августе. Покупка новой компьютерной игры? Нет, надо потерпеть до зарплаты кого-то из родителей. День рождения и тот через несколько месяцев! Поэтому, скрепя сердце, маленькому Шастуну приходилось проводить время в томительном ожидании, хотя порой это давалось ему слишком тяжело. Но никто и не говорил, что в жизни всё достаётся так просто. Это он осознал, когда в четырнадцать лет наблюдал за тем, как его родители разводятся. Родители Антона не были соулмейтами, поэтому парень, глядя на них, понимал, что даже если и не найдёт свою родственную душу, то не останется один до скончания веков без возможности на банальное «долго и счастливо». Но это было ровно до того момента, пока он не увидел стоящего за пределами квартиры отца с чемоданом и документом, свидетельствующим о том, что мужчина теперь свободный человек. Как и в большинстве случаев женитьбы людей, которые не были предначертаны друг другу самой судьбой и природой, брак Майи и Андрея потерпел крах. Как и вера Антона. Вера в любовь до гроба, в справедливость, людей и, в конце концов, себя. Мать, хоть и не показывала этого, трудно переносила разрыв, что не укрылось от пытливого сына. Стараясь не докучать ей и не заваливать собственными проблемами, Антон и не заметил, как за эти годы между ними возвелась стена. Нет, Шаст по-прежнему очень любил свою родительницу, а та, в свою очередь, пыталась дать ему всё, что только в её силах, но былой связи у них уже не было. Ещё до развода родителей парень начал замечать, что его, в отличии от всех одноклассников, ничуть не привлекают представительницы женского пола в том самом плане, в котором хотелось бы, а по достижении пятнадцатилетия окончательно в этом убедился. Не то чтобы это стало таким уж огромным потрясением для парня, но всё же это не та новость, как казалось ему, о которой надо кричать на каждом углу. Тем более среди его знакомых не было ни одного гея, что существенно усложняло задачу приобретения какого-либо опыта. Да даже если бы однажды к нему подошёл симпатичный парень и сказал о своей нетрадиционной ориентации, Антон бы ровным счётом не предпринял ничего. Не потому, что он ссыкло, не оттого, что такие связи считались в обществе чем-то постыдным и неправильным, а потому что это Антон. Вот такой он: не хотел иметь случайных связей и парней «на один вечер и без каких-либо обязательств». Но это ещё что. Пунктом, заключающим нескончаемый круговорот подростковой драмы, стала влюблённость. Та самая первая и юношеская, которая спустя время вспоминается с теплом в сердце. Кроме того, Антону, как могло показаться со стороны, посчастливилось испытать это чувство не к какому-то первому встречному, а к своему истинному. Казалось бы, чего тут возмущаться и нос воротить? Особенно учитывая тот факт, что многие люди на протяжении всей жизни ищут своего человека, но так и не находят. И виновата в этом всё та же судьба, в который раз решившая пошутить, полностью стирая все рамки между людьми. Твой соул мог быть твоего же пола, жить на другом конце мира, говорить на языке, который ты и при желании не выучишь, или быть старше тебя лет так на двадцать. Шасту и здесь повезло: никаких таких кардинальных различий между ними не было. Ну, почти повезло. По чистой случайности(ага, конечно, если бы), соулмейтом Антона стал его учитель. Учитель!Тот самый Арсений-никого-прекраснее-в-своей-жизни-не-видел-Сергеевич, преподающий у Шаста русский и литературу. Это же надо было умудриться. И ладно, если бы он был самым заурядным и непривлекательным человеком, который только может быть, так нет, Попов, казалось бы, собрал в себе всё лучшее, что только можно было. Естественно, Шастун в него влюбился. Причём не абы когда, а практически сразу, как брюнет появился в их школе, будто бы почувствовал их связь, но нет. В их соулмейтстве Антон окончательно убедился нежданно-негаданно, когда, не рассчитав, ворвался в школьный медпункт, чтобы передать согласия одноклассников на прививку, видя в помещении вместо привычной милой и добродушной тёти Кати Попова, сидящего с задёрнутой штаниной на правой ноге, оголяющей зону чуть ли не до колена. — Соломоново кольцо? — сглотнув вязкую слюну и набравшись смелости, проговорил парень, кивнув на надпись золотистого цвета на голени Арсения, которая гласила:«Всё пройдёт. И это пройдёт». Непонятно, зачем Шастун спросил это, ведь точно знал, откуда растут ноги у данного изречения; вероятно, чтобы не шлёпнуться в обморок прямо здесь, на глазах учителя, ведь у него самого с недавних пор красуется этот незамысловатый набор букв, только где-то в области рёбер. И ладно бы, если б татуировка была чёрно-белая, самая стандартная, что говорило бы о том, что он просто втюрился в неистинного. Так нет же. Проснувшись одним октябрьским утром, он заметил в зеркале, висящем прямо напротив его кровати, яркую-яркую тату, которая ещё отчётливее выделялась на бледном теле. Антон не был глуп, поэтому с лёгкостью сложил в голове очевидные факты, придя к ужасающему выводу, что его соулом является Попов Арсений Сергеевич, учитель русского языка и литературы в его школе. На учёбу он в тот день не пошёл, что-то наплетя маме про плохое самочувствие, а та, только несколько часов назад пришедшая с ночной смены и уже собирающаяся на срочный вызов, с горем пополам поверила в эту ложь. Отчасти же это было не враньё. Ну правда. Не каждый же день влюбляешься в человека, с которым тебе не суждено быть, и причём не из-за того, что твой истинный-избранный говорит лишь на испаньоль, даже не по причине лютой ненависти или хотя бы какой-то неприязни в твою сторону, ведь к Антону Арсений относился более чем хорошо. Конечно, не переходил рамки отношений учитель-ученик и никак не выделял среди других подростков, но определённая лёгкость в их общении чувствовалась. Проблема заключалась в том, что на фоне мужчины русоволосый всегда чувствовал себя ещё более нелепым и неуклюжим, уже полностью оправдывая все те клички, которыми его нарекли одноклассники за годы учёбы. — Да. — спустя время односвязно ответил мужчина, что было несвойственно ему, легко проходясь рукой по ноге, тем самым прикрывая предмет внимания юноши. Многие в обществе скрывали свои татуировки, и у каждого на это были свои причины: одни, сверкая на людях неприкрытой голенью с чёрно-белым изображением, не хотели тем самым выдавать, что так и не нашли свою родственную душу, а другие, когда их татуировка приобретала цвет, скрывали её, чтобы ненароком не выдать себя и своего соулмейта. Попов же, как и все преподаватели, должен был в школе никак не демонстрировать своё положение, всячески изощряясь, дабы не произошёл инцидент, коих было предостаточно. — Что-то серьёзное? — всё ещё не отойдя от шока, поинтересовался юноша, продолжая прожигать взглядом несчастную конечность, в которой, как могло показаться, скоро дыра появится от излишнего внимания. — Похоже на сильный ушиб. Уж кто-кто, а Антон в этом разбирался не хуже врача-травматолога. — Скажем так, у нас с лестницей разошлись взгляды и пути. — со слабой улыбкой произнёс брюнет, опираясь спиной о стену, а взглядом упираясь в Шастуна, чего тот даже не заметил, находясь в своём астрале. — В основном, конечно, пути, но жить буду, Екатерина Юрьевна тоже сказала, что ушиб. Знаете, бывает приятная, комфортная тишина между людьми, от которой не хочется сбежать куда подальше, лишь бы не находиться здесь и сейчас в этом месте, но это затишье как раз таки куда больше смахивало на второе. Шастун, ещё не до конца принявший тот факт, что был прав насчёт их с Арсением, не сразу сообразил, куда уже порядочные две минуты совсем не порядочно смотрит преподаватель. Русоволосый медленно опустил взгляд на свою ногу, на которой под слоем причудливых носков красного цвета и широких джинсов, которые, по идеи, должны закатываться в этом месте, уместилась его собственная татуировка, размером аж в шестнадцать(!)сантиметров, что только усложняло попытки скрыть её. — Вы счастливы? — глядя уже куда-то в пол, задал вопрос Шастун, не видя, как пару секунд назад Арсений открыл рот, чтобы что-то спросить, но моментально закрыл его, уловив обращение к себе. Вопрос то ли обескуражил мужчину, то ли задел, но реакция была такая бурная на эмоциональном уровне, что ученик, даже в абсолютной тишине и не отрывая взгляда от паркета, понял, что позволил себе лишнего, как показалось ему. — Извините, пожалуйста, Арсений Сергеевич, было неправильно с моей стороны спрашивать у вас такое. Шастун, продолжая что-то бормотать — как Попов понял, извинения, потому что ему удавалось распознавать чуть ли не через слово «я не хотел» и «какой же я идиот», — пятился назад, чудом ни во что не врезавшись. По правде сказать, Арсению даже стало немного стыдно, видя, как переживает Антон из-за этой случайно вылетевшей, как думал педагог, фразы. Нет, ну с кем не бывает? Думал про одно, а почему-то сказал другое, у брюнета тоже иногда такое случается. Он бы прямо сейчас уверил подростка, что всё в порядке и, вероятно, мог бы даже дать ответ на столь неожиданный вопрос, только русоволосый, решив, видимо, не изменять своим традициям, напоролся со спины на так не кстати пришедшую медсестру. Всучив ей в руки стопку бумаги, Антон, не решившись задержать взгляд ни на женщине, ни тем более на учителе, выбежал из кабинета, сопровождаемый слегка обеспокоенным, в основном же удивлённым взглядом, а также взором пронзительных голубых глаз, в которых нельзя было чётко определить хоть одну эмоцию, потому что в них, подобно океану, можно было захлебнуться, если позволить себе смотреть чуть дольше положенного. А уж в чём в чём, так в плавании Антон был не особо силён. Вообще не силён. Только понял он это слишком поздно. Конечно, Антон и до этого знал, что любит Попова, да и надпись золотого цвета на собственном теле более чем ясно говорила об их истинности, но видеть вживую это «Всё пройдёт. И это пройдёт» на ноге Арсения Сергеевича слишком глянцевыми буквами было как-то странно и даже немного дико, очень непривычно и пугающе. Только через несколько месяцев(а если быть точнее, то добрые четыре), Антон перестал лихорадочно следить за тем, чтобы кто-то ненароком не заметил ни его татуировку, ни арсеньеву, то и дело одёргивая ниже штанину и натягивая носки до такой степени, что они больше походили на гольфы. Конечно, парень не потерял свою бдительность, а просто пришёл к осознанию, что лишь больше привлекает внимание людей такими действиями. С тех пор он был в этом вопросе аккуратнее. В таком темпе прошёл весь учебный год, затем три месяца лета, за которые Шастун пытался если не усмирить свои чувства, то хотя бы сделать так, чтобы они не росли в геометрической прогрессии, но с математикой, как и со всеми остальными точными науками, у Антона было плохо. Поэтому когда он пришёл на уроки в сентябре и увидел Попова на первом же уроке, вся его какая-никакая уверенность в том, что он сможет разлюбить этого человека, треснула окончательно. Поскольку предмет Арсения Сергеевича относился к базовым, то и количество уроков было соответствующим. Так что Антон поплыл, даже когда ещё не успели начаться услуги репетитора, в качестве которого, по крайне удачному стечению событий, у него выступал Попов. Этому поспособствовала горячо любимая мама парня, которая, будучи наслышана о таком замечательном педагоге, поинтересовалась, не сможет ли он давать её сыну дополнительные уроки, а тот, гад такой(но, признаться стоит, красивый гад), только услышав имя Шастуна, сразу же согласился, будто бы специально издеваясь над и без того несчастным парнем. Антон и на уроках частенько зависал, смотря на Попова, но в общей массе это ещё хоть как-то удавалось скрывать, а вот куда девать себя на индивидуальных занятиях, он просто не знал. Хотя нет, была в одном ошибка. В общей массе чувства Шастуна тоже никак не скрывались, вот только он до последнего верил в обратное. *** — На сегодня урок окончен. Всех жду с новыми силами на следующей неделе. — слова учителя прозвучали бы серо и буднично, не добавь он в конце, по уже своему обычаю, обворожительную улыбку, от которой плыло буквально всё в радиусе десяти метров. Шастун, естественно, не смог не попасть под это влияние. — Антон, можешь, пожалуйста, задержаться на пару минут? — Конечно. — на выдохе произнёс Шаст, не поворачивась к учителю лицом и сжимая в руке учебник по литературе, от которого, если быть честным, пахнет одеколоном Арсения. Да и вообще эта книга принадлежит мужчине. Из-за своей природной неуклюжести Антон пролил на свой учебник кофе, после чего он стал в настолько непотребном виде, что Попов, качая головой, всучил в руки краснеющему парню свой личный. А русоволосый, к своему стыду, почти каждый вечер засыпал с этой книгой, прижимая её к груди и вдыхая приятный запах морского бриза. — Антон, всё в порядке? — Арсений, настороженный поведением парня, похоже, решил перейти к более решительным действиям, сокращая расстояние до такой степени, что между ними еле укладывался метр. — Да, всё отлично. — Шастун резко повернул голову, совсем уж не весело улыбаясь, а Попов, кажется, прекрасно знал, что «отлично» у юноши ничего не бывает, потому продолжал смотреть на него. Антон же действительно кое-что умел отлично делать — врать в глаза, за что сам же себя корил каждый раз. — Точно? — как-то сомнительно тянет брюнет, что не укрывается от внимания Антона. — Я когда-нибудь обманывал вас? — с максимальной честностью, на которую только был способен, задаёт, казалось бы, риторический вопрос брюнету и по глазам того видит — не прокатило. — Шастун, это ты. — хмыкнул Арсений, выразительно выгибая брови. — Ты всегда меня обманываешь. Антон, густо покрасневший и спешащий отвернуться от учителя, задевает свой портфель, из-за чего он валится на пол, а всё его содержимое разлетается по дощатой поверхности. Его уши и щёки, наверное, ярче красного бинта на ноге, а в мыслях парень уже проклинает себя за такую неуклюжесть перед истинным, стоя на коленях и хаотично забрасывая вещи обратно в рюкзак. Неожиданно для Антона Попов присел напротив парня, потянувшись за той же книгой, что и он, а когда их пальцы едва соприкоснулись, первый одёрнул руку, ещё сильнее краснея. — Почему ты не хочешь со мной заниматься, Антон? — голос Попова прозвучал донельзя спокойно, но легче от этого не было, а если бы юноша ещё увидел глаза, полные непонимания и какой-то едва заметной дымки грусти, то совсем бы запутался. Во всём запутался. Хотя что уж там, ощущение, что он всю жизнь находится на какой-то ниточной фабрике. У Шастуна в этот момент слюна, скопившаяся за время, что он пялился на красивые руки Арсения, сплошь покрытые замысловатыми узорами вен, встала поперёк горла, отчего он закашлялся и непроизвольно поднял взгляд на мужчину, который чуть ли не припечатывал его к стене тяжестью потемневших от непонимания глаз. Ученик поднялся, неловко отряхивая колени, и от стыда даже зрительный контакт не мог удержать, в то время как Арсений Сергеевич, тоже стоящий на двух ногах, протягивал ему стопку из учебника и пары тетрадей. — С чего вы вообще это взяли? — Антону хотелось бы, конечно, сказать это так, чтобы все вопросы сами собой отпали, при этом донельзя уверенно глядя собеседнику в глаза, но приходится довольствоваться тем, что есть. — Моя мама же договаривалась с вами и... — Поэтому ты обходил всех учителей, что преподают русский и литературу в этой школе? — Антон вновь давится слюной и от всей души надеется, что на этот раз задохнётся. Или какой-то жизненно важный орган откажет. Или крыша над ними прямо сейчас обвалится. Вариантов-то много, а Антона не очень. И воздуха тоже. И сердце тоже отнюдь не вечное. — Сергей Борисович, знаешь ли, был очень удивлён, что ты к нему вообще пришёл. Поджав губы, Шаст вспомнил, как в девятом классе, когда в их школе ещё не было Попова, а русский у него вёл Матвиенко, учитель каждый раз картинно хватался за сердце только при виде тетради Антона, восклицая: «В жизни не видел такого почерка! Это он пером или кочергой?». Поначалу парня забавляло это цитирование из книги, которая ему нравилась, но со временем замечания человека, непонятно зачем подавшегося в педагоги, стали всё острее и острее, а к середине года любовь Шастуна к этим гуманитарным предметам сошла на нет. Стоит признать, что их отношения по непонятным причинам не заладились с самого начала, поэтому особенно радовался появлению Арсения именно Антон, который с тех пор обходил стороной ненавистный кабинет с табличкой «52». Так что нетрудно себе представить бедного парня, стоящего и мнущегося перед предметником с просьбой о дополнительных занятиях, а также самого Сергея Борисовича, разве что со стула не упавшего от такой новости. Второго спасло только то, что на его плечах в этом году висел девятый класс, а потому на Шастуна времени просто бы не хватило. Возможно, это даже к лучшему. Всё же компания Матвиенко привлекала гораздо меньше, чем тот же Арсений. — Шастун, ты даже не поленился сходить к Павлу Алексеевичу. — брюнет покачал головой, с негодованием смотря на нерадивого ученика, который с каждым словом сжимался всё больше. — А у него, на минуточку, жена беременная и ещё один ребёнок сверху. — не получив никакой реакции, он вздохнул и на шаг приблизился, наконец опуская учебник и тетради, которые держал всё это время, на стол. — Почему ты мне ничего не сказал об этом? Почему я узнаю о твоём желании от третьих лиц, Антон? — Так получилось. — пробормотал и неловко пожал плечами, сжимая в руке лямку рюкзака. — Причина, Антон. — голос мужчины уже приобрёл какую-то ранее неизвестную парню интонацию, отчего по телу прошлись мурашки. — Просто назови мне причину, по которой ты принял такое решение. — Мне не нравится ваша методика преподавания. — Шастун либо тупой, раз несёт такой бред, либо тупой. Какой широкий выбор, не находите? — Методика преподавания? — выгнул бровь Попов, смотря с таким разочарованием, будто парень сейчас, по меньшей мере, родину предал, мать родную продал, а потом ещё и котят утопил. — Хорошо, тогда сегодня вечером я свяжусь с твоей матерью и всё с ней обсужу. — Я могу идти? — на прикушенной губе образовалась маленькая ранка, из которой выступила капля крови, что скатилась к подбородку. Антон прижал к лицу два пальца, стирая красную дорожку, на которую всё это время смотрел Попов. — Арсений Сергеевич... — Да-да, Антон, иди. — с некоторой отрешённостью в голосе проговорил учитель, подняв взгляд от кровоточащей губы на уровень глаз парня и тут же его отведя. Сделав несколько шагов назад, Арсений упёрся бёдрами в одну из парт, тут же присаживаясь на её край и буравя взором голубых глаз пол. От такого поведения Попова Антон стушевался, протоптавшись на месте с пару минут, в нерешительности поглядывая на сгорбившуюся фигуру учителя и в итоге с тяжёлым вздохом направляясь к двери. В носу что-то защипало, после чего раздалось сопение, утонувшее в тыльной стороне ладони. Юноша сжал пальцами ручку двери, в последний раз посмотрев на учителя и сразу же отвернувшись, качая головой из стороны в сторону, будто выбивая из неё ненужные мысли. — Ты придурок, Шаст, самый настоящий придурок. Ты ему не нужен, прими ты уже это и живи своей жизнью. Его ждёт будущее с красивой женой, талантливыми и милыми детьми, в котором тебе просто нет места и никогда не будет. — поджимая губы, думал парень, стараясь не обращать внимание на то, как что-то скребётся в грудной клетке. За размышлениями парень не заметил, как отворил дверь и уже было хотел покинуть кабинет, когда его ухватили за запястье и потянули назад. Дверь с шумом захлопнулась, а сам Антон запнулся и врезался спиной в грудь учителя, который тут же развернул его лицом к себе, крепче удерживая за руку. Юноша, ошарашенно смотря в глаза брюнета, даже не пытался вырваться, принимая всё как данное. — Антон, ты даже не хочешь? — сбивчиво начал Арсений, всматриваясь в растерянное лицо ученика, которое выражало граничащую с очаровательностью дурость. — Даже не хочешь просто попробовать? — Я не понимаю вас. — отводя взгляд, пробормотал Шастун, действительно не сводя, чего от него хотят. — Возможно, это не то, о чём ты мечтал всю свою жизнь, но так вышло. — продолжал на грани шёпота Попов, свободной рукой потянувшись к лицу юноши и аккуратно обхватив пальцами его подбородок, вынуждая смотреть себе в глаза. — Меня тоже это поначалу пугало, да и сейчас не менее страшно, но я чувствую, что это всё не просто так, что ты мне нужен, Антон. — глаза ученика расширились, а брови смешно приподнялись, в то время как сам парень начал вырываться из рук Арсения, который только ближе прижал его к себе. — Почему ты не хочешь хотя бы попытаться? — Арсений Сергеевич, в каком же отчаянии нужно быть, чтобы на меня клюнуть? — склонив голову набок, с грустной улыбкой выдал юноша, наблюдая за быстрой сменой эмоций на лице брюнета. — Я правда не понимаю, как вы увидели мою метку, точнее вашу, но которая на моём теле. — в мыслях Антон ударил себя по лбу за то, что в такой ответственный момент не мог подобрать слов. — В общем, вы поняли. Я просто хочу сказать, что мне жаль, если я этим как-то порчу вам жизнь. Вы ведь знаете, что хотя связь соулмейтов и сильная, они могут находиться в другом роде отношений. Поймите меня, я не хочу, чтобы всё это было просто потому, что так надо. — Антон, послушай, пожалуйста. — начал мужчина с тяжёлым вздохом, поглаживая указательным пальцем щёку русоволосого, отчего тот встрепенулся, а взгляд зелёных глаз столкнулся с голубыми, которые его однажды утопят, как когда-то Титаник. — Я вспоминаю нашу встречу и думаю, что в тот день собрались все обстоятельства, чтобы мы нашли друг друга. — юноша притаил дыхание, в то время как рука брюнета плавно переместилась на его макушку, перебирая отросшие пряди светло-пшеничных волос. — Я вспоминаю наш первый разговор и думаю, что уже тогда был поражён. — мягкие движения спускаются по затылку, тянутся вдоль выпирающего позвоночника и в качестве конечной остановки выбирают руку ученика. — Я вспоминаю все твои улыбки, даже те, которые были адресованы не мне, и думаю, что это самое прекрасное из существующего на свете. — Антон не контролирует ни одну часть своего тела, поэтому мужчине не составляет труда окольцевать его кисть и приблизить к своему лицу. — Я вспоминаю твой смех и думаю, что ради того, чтобы услышать его ещё хоть раз, готов завоевать сотни Трой. — тёплые шершавые губы опускаются на внешнюю сторону ладони подростка, отчего щёки и уши пунцовеют. Преподаватель проводит дорожки поцелуев по всему периметру кожи, не упуская ни одного сантиметра и доводя тем самым до исступления. — Я вспоминаю твои искрящиеся глаза и думаю, что на их свет шёл бы через всю Вселенную. — Арсений улыбается краешком губ, когда парень в смущении утыкается носом ему в плечо, судорожно что-то шепча, пока их пальцы переплетаются по инициативе младшего. — Я ждал тебя двадцать шесть лет, и мне просто не хватит сил отпустить тебя сейчас. Эй, кто-нибудь на небе, притормозите, Антона укачало. Собрав остатки смелости, Шастун совсем на чуть-чуть отодвигается от мужчины, чтобы на долю секунды посмотреть на него и сразу же примкнуть обратно к плечу, оставляя одни лишь уши, которые, по мнению Арсения, очаровательно покраснели. — Позволишь мне смутить тебя ещё больше? — юноша отпрянул от Попова, не понимая, какое действие будет следующим, но когда тот наклонился и подался вперёд, сокращая расстояние между их губами до пары сантиметров, тут бы только идиот не понял. Для Антона это неловко, странно и страшно. Он боится случайно укусить Арсения, подавиться слюной, чего так хотел ещё каких-то двадцать минут назад, да и вообще сделать что-то не так, как это бывает во всех тех ромкомах, что он видел. Арсений же ощущает волнение своего мальчишки, потому крепче сжимает его руку, поглаживая по ребру указательного пальца своим большим. Шастун прикрывает глаза ещё до того, как губы учителя прикасаются к его собственным, обветренным и кровоточащим в том месте, где недавно образовалась ранка. Он не отвечает на действия арсеньевских губ, привыкая к этому ощущению, а тот и не торопит. Антон совершает неумелые движения, пытаясь повторять за Поповым, отчего ему улыбаются прямо в поцелуй. Арсений очарован. Он мягко отодвигается, прислоняясь лбом ко лбу, и с нежностью во взгляде рассматривает зелёные глаза напротив. Те в первый раз за всё время не избегают контакта. — Я люблю тебя, Антон, больше жизни люблю. *** — Что он сказал? — шепчет мужчина, стараясь что-либо разглядеть в замочную скважину, а когда это не удаётся, с досадой оттягивает волосы, собранные в хвост. — Ничего не слышно. — Что любит его, придурок! — настолько громко, насколько позволяет обстановка, гаркнул второй, опираясь всем весом на дверь, чтобы услышать продолжение. — Если я из-за тебя пропущу хоть слово, то можешь попрощаться со своей пальмой, Матвиенко. — А Антон что? — не унимался Сергей Борисович. — Да любит он его. — закатывает глаза Воля и, прихватив своего подельника по подслушиванию, поскорее ретируется с места преступления. — Будто бы иначе вообще могло быть. И действительно, судьба попросту не могла распределиться по-другому, разделив этих людей. В подтверждении этому на запястье Арсения горит близкая сердцу Птичья гавань из далёкого Омска, а Антон через несколько дней находит на своей голени абсолютно идентичное изображение, которое было скрыто под бандажом долгие недели, только теперь покрытое яркими красками.