Будущее

За окном мельтешат и кружатся снежинки, время от времени отражая лунный свет и вспыхивая разноцветными крошечными огоньками. Зима в этом году выдалась беспокойная: солнце и низкие плотные облака непрерывно сменяют друг друга на небосклоне — будто ярмарочные вертушки из далекого детства. Хотя, возможно, это просто иллюзия, морок, отражение того водоворота, что закрутил его в эти последние месяцы. Олаф лениво рассматривает знакомый до мельчайших деталей потолок — в темноте он видит не хуже кошки, но узор давно изучен: сколько уже ночей он лежал вот так, глядя в дубовые панели, словно в высокое синее небо, и осторожно перебирая волосы задремавшего Вальдеса. Вальдес шумно сопит ему в шею и улыбается во сне — мягкой, спокойной, такой нехарактерной для него улыбкой. Олафу никогда не надоест наблюдать за этими метаморфозами. Маска беспечности и безоглядности медленно стекает с лица Вальдеса с наступлением сумерек. Чем прозрачнее и темнее небо за окном, чем гуще и темнее тени, тем глубже и темнее становится взгляд человека, про которого говорят, что он будет смеяться даже в Закате. Нет, не будет. По крайней мере, не так, как в эти вечера, когда из смеха медленно, нота за нотой, уходят отголоски вечного боя — и каждое движение и каждый звук становятся честнее. Искреннее. Откровеннее. А потом приходит ночь. Порой Олафу кажется, что именно на это он и попался: контраст между тем Вальдесом, каким он был днем, и тем, каким он становился в эти вечера. Как шаг из морозного зимнего дня в нагретую огнем комнату — слетает изморозь иронии, оттаивает корочка цинизма, рассеиваются паром налеты старых шрамов. Или, напротив, прыжок из паровой комнаты в ледяную воду — обновляются краски, обостряется слух, и кровь разбегается по жилам, и вкуснее воздух, и кожа острее чувствует каждое дуновение ветра. Олаф не обольщается, полагая себя единственным, кто видел Вальдеса без маски, а если точнее, вообще об этом не задумывается, как и о том, чем он, враг, заслужил такое доверие — это отброшенное забрало. Просто именно рядом со сбросившим маску безоглядной беспечности Вальдесом Олаф чувствует себя живым. Вальдес вздрагивает под его руками и чуть вскидывает голову — он всегда резко выныривает из послеоргазменной дремы. Проводит ладонью по груди, касается губами шеи — не столько ласка, сколько прощание. И обещание — следующего вечера, за которым придет следующая ночь. Олаф сжимает объятия чуть крепче: до рассвета еще далеко и кажется преступлением тратить на сон то время, что у них еще осталось, хотя они и так поддаются этому желанию слишком часто. В последнее время к Олафу вернулись головные боли: он ранен, да и уже не молод, и все же, глядя на сонного Вальдеса, осторожно выскользнувшего из его объятий и теперь одевающегося, торопливо, словно он боится передумать, Олаф невнятно то ли просит, то ли спрашивает: — Ротгер… Тот оборачивается стремительно — между бровей пролегает едва заметная морщинка, — делает резкий шаг вперед, но потом, не скрываясь, сжимает руку в кулак и замирает. — Вам надо высыпаться, хотя бы изредка, — хрипло замечает Вальдес. — Ну же, мой дорогой враг, где ваше благоразумие? Насмешливое обращение и насмешливые слова не гармонируют с тоном голоса, заботливым и чуть виноватым, и Олаф отвечает, не задумываясь: — С вами я забываю о своем возрасте, — и тут же краснеет, как мальчишка, поняв, как по́шло это прозвучало. Вальдес смеется, не своим привычным, ироничным, «дневным», а немного горьким, удивительно искренним смехом и уточняет: — Благоразумие — одна из несомненных добродетелей зрелости. Это надо понимать так, что я дурно на вас влияю? — Возможно, — Олаф уходит от прямого ответа. Сопротивляться очарованию ночной искренности Вальдеса почти невозможно, но произнести вслух то, о чем он сейчас думает, не менее невозможно. А думает Олаф о том, что каждый удар сердца все сильнее приближает неизбежное «завтра». Неизбежный день и час, когда все закончится. Никто из них пока не знает даты, и этому дню пока нельзя дать более точного определения, чем расплывчатое «завтра», но оно есть. В мыслях, в движениях, в порывах. В попытках взять все, что возможно, — у «сейчас», пока оно еще длится. Это только юности, беспечной искренне, а не наигранно, свойственно не задумываться о будущем. Вальдес пристально всматривается в лицо Олафа, а потом садится на край постели и накрывает его руку своей. Он не произносит ни одной своей привычной «дневной» фразочки, вроде «забудьте» или «не думайте», а просто молча поглаживает пальцами кожу, пока, наконец, отвернувшись к окну, не замечает, как будто разговаривая сам с собой: — Я и в самом деле забыл о… — он чуть запинается на слове, — будущем. Занятно. — Вальдес, — Олаф укоризненно качает головой. — Не надо. — Не надо игр, не надо масок, но выразиться яснее он не решается, однако тот все отлично понимает. Переводит взгляд обратно на лицо Олафа и улыбается — искренне, открыто, честно и немного горько. И чуть удивленно поясняет: — Просто с вами я забываю о своем возрасте.

Конец