Forever After

День пролетел на редкость быстро. За делами и помощью на маяке Гилберт и не заметил, как день скатился к вечеру, и опомнился, только когда разогнул спину, устало поводив плечами, и заметил солнце, уже садящееся далеко за морем. Марта, к счастью, ушла домой, приглядывать за хозяйством, и оставила их одних. День был теплым и ясным и, судя по чистому небу над морем, ночь обещала быть тихой и спокойной. За маяком следить ночью не было необходимости: Луиза объяснила им обоим, как он включается, и показала тумблер внизу, на втором этаже. Мужчина облегченно выдохнул. Хорошо, что не придется лезть наверх каждый раз. Одного подъема ему вполне хватило. Оставалось надеяться, что он проработает долго без поломок. Почему-то он никогда не интересовался, умеет ли кто его чинить, но уже понимал, что, скорее всего, это придется делать ему. Ну что ж, навряд ли это сложнее, чем подъемник... Завтра его ждал очередной рабочий день, который начнется в школе. Случившиеся события немного выбили его из привычной колеи, и он уже смутно представлял, что конкретно должен был преподавать завтра, но предполагал, что вспомнит, когда окажется в школе. В первую очередь нужно было вызвать Хью, чтобы тот пересказал домашние задание. Пусть школа была сельская и никаких программ обучения в ней не существовало в принципе, Гилберт старался преподавать подробно и правильно. Ему хотелось, чтобы эти дети, лишившиеся многого в своей жизни и не знавшие ничего, кроме маленького островка, при случае могли обеспечить себе хорошее будущее. Экарте казался большим только для детей, но пройдет время, они вырастут и поймут, что это не так. Здесь станет тесно, а душа будет рваться вдаль за море, где был по-настоящему большой мир. А он сам в то же время стремился прочь от него. Должно быть, юность и зрелость именно так работают. Мужчина подобрал последнее полено, поставил его на осколок бордюрного камня, который использовался для колки дров, и разрубил его пополам. Потом еще и еще, оставляя только длинные тонкие осколки. Такие разгорались охотнее. Может не сегодня, но завтра-послезавтра погода может снова испортиться. На острове штормы были вполне обычным явлением, вскоре и он перестал удивляться, смиренно принимая каждый ураган как должный, но Вайолет только предстоит привыкнуть к погоде на Экарте. И к дождливым веснам, и к промозглым зимам. Снег выпадал не как в Лайдене, не сплошным ковром, и обычно быстро таял. Собрав оставшуюся крупную щепу, мужчина отнес ее к печи, свалив на принесенные ранее дрова. Холодный ночной ветер не ослабнет до зари, и чтобы Вайолет самой не пришлось заниматься этим, Гилберт присел рядом с печью и забросил в нее несколько головешек, присыпав их стружкой и воткнув между ними щепу. Сколько раз ему приходилось делать это на войне... Движения, несмотря на отсутствие руки, были автоматическими. Чиркнув спичкой, он зажег огонь на концах щепы, наблюдая, как он медленно пожирает древесину, перекидываясь на дрова, всполохами поглощая стружку. Когда очаг начал издавать характерное потрескивание, Гилберт закрыл заслонку и поднялся, отряхивая руки от частичек коры. Когда он снова вышел наружу, уже начали сгущаться сумерки. Небо окрасилось в розово-синее тона, солнце погружалось все ниже за горизонт. Гилберт поежился от набежавшего холодного ветерка, застегнул верхнюю пуговицу рубашки. Теплый дневной бриз исчез до утра. Вайолет раскладывала свои немногочисленные вещи на втором этаже. Гилберт не стал ей мешать. На этот раз ей хотя бы не придется спать в его рубашке. Хотя в какой-то степени это было досадно. Он понимал, почему Луиза выдвинула такие правила, и поддерживал их. Потому что это правильно. Однако несмотря на согласие, ему не хотелось оставлять Вайолет одну. Он уверял себя, что это все тревога из-за прошлого: Вайолет никогда не расставалась с ним надолго, и он сам старался всегда быть рядом, а если все же это случалось, происходили не самые приятные вещи. Как например, в самом начале их знакомства девочка укусила служанку. Или когда он оставил ее одну в военном лагере, а сам отправился на задание. Она отправилась следом и рассекретила их позицию, правда после этого "зачистила" весь вражеский отряд, но все же. Прошлое не отпускало, хоть головой он понимал: все уже не так. Девушка, которую он встретил вчера, уже не выдрессированный зверек, хладнокровный убийца без эмоций. Нет. Эта девушка чувствовала, понимала. Любила. Это иррациональный страх, навеянный прошлым, и не более того. Ничего не случится, если она останется одна. "Кроме того, что я не хочу, чтобы она оставалась одна". — Спасибо, что растопил печь. Он обернулся. Вайолет спустилась по ступеням. Гилберт не видел ее буквально несколько минут, но в душе возник какой-то трепет. И так было каждый раз, когда он смотрел на нее. Никак не мог привыкнуть... И ему это даже нравилось. Все эти ощущения после стольких лет одиночества словно оживляли его, и он снова чувствовал себя – собой. Радовался ли он когда-нибудь чьему-то присутствию в своей жизни так же сильно? Ему, в отличии от Вайолет, чувства были не чужды, но почему-то, в этой ситуации, когда она была рядом, он и сам не мог выразить свои эмоции правильно и уж тем более хоть как-то их описать. В этом они были похожи. — Не за что. Иногда ночи бывают холодными. Раньше никто не оставался ночевать в маяке, и Марта не знает, насколько хорошо прогреется печь, но, если она неисправна, завтра я попробую что-то придумать. — Думаю, все будет хорошо, — ответила Вайолет. — Я привыкла засыпать на холоде. Если будет необходимость, я сумею затопить печь сама. — Ты умеешь? — удивился он и сразу осекся. И чему он удивился? Конечно... конечно же она умеет. Она была взрослой, о чем он напоминал себе постоянно, так как никак не мог выкинуть из головы ту маленькую девочку, которая знала и умела только то, чему ее учил он. Когда Гилберт оставил ее, ей пришлось учиться самой. Автозапоминающая кукла, известная на всем континенте и путешествующая по разным городам должна была уметь позаботиться о себе. В этом не было ничего удивительного. Это было ожидаемо. Но пока еще Гилберту было непривычно, однако он очень хотел знать о ней больше. Где она была? Как жила? Что видела? Что узнала? Столько вопросов роились в его голове, но задавать их прямо сейчас, казалось лишним. Сейчас хотелось чего-то абсолютно другого. — Да, — она подняла сворю железную руку. — Когда под рукой не было кочерги, я просто использовала руки. Сначала мне казалось, что протезы – плохая замена, но оказалось у них есть некоторые преимущества. Их не так много, но со временем я перестала обращать внимание на трудности и то, с чем они не могут справиться, и сосредоточилась на том, в чем они незаменимы. Мужчина с сожалением посмотрел на ее металлическое запястье. Несомненно, чудо инженерии, великолепное изобретение человечества и самое невероятное, в существование чего сложно поверить, но никакого восторга он не испытывал. Только боль и сожаление. А еще грызущее чувство вины перед ней. Он и только он был виноват в произошедшем. Во всем. От начала и до конца. И никто никогда не смог бы убедить его в обратном. Даже если сама Вайолет так не считала. Эту боль он унесет с собой в могилу, и она будет напоминать о себе всю его оставшуюся жизнь. От нее не избавиться. Он это точно знал. Наверное, не стоило бы. В конце концов, у Вайолет были руки. Протезы, ненастоящие, но она могла сама себя обслуживать без какого-либо труда, хотя, наверное, какое-то ограничение при этом все-таки было. Не мог же металл приспособиться ко всему, что умели делать настоящие руки? Но все же... Не было похоже, что она сильно переживает по поводу своих травм. Она никогда не обращала на них внимание, даже медицинскую помощь принимала только по приказу. Иногда ему казалось, что она и вовсе боли не чувствует, но это, конечно же, было не так. Просто она была очень терпелива и стойко выносила любую, даже сильную боль. Там, где и здоровенный мужик взвыл бы, у нее всего лишь подрагивали веки. Но руки... Гилберт слышал от Крука, что установка таких протезов, – невероятная боль и агония, которая может длиться не часами, а сутками. Не нужно было быть врачом, чтобы понимать: вживление чего-то чужеродного не может пройти гладко. Но со своими руками Вайолет дружила и говорила о них сейчас как о прекрасном приобретении. Что ж, быть может идея Дитфрида не была настолько плоха, как показалось Гилберту вначале. — Реабилитация долгая, — сказала она, словно прочитав его мысли, — Но привычка вырабатывается быстро. Она подняла руку перед своими глазами, пошевелила пальцами. Раздался тихий металлический скрип. Гилберт, который имел представление о механизмах, проведя достаточно времени, ремонтируя подъемный механизм для винограда, казалось, мог с легкостью представить в уме пружины и тяжи, приводящие в движение железные пальцы. Эти движения выглядели плавными, а Вайолет приводила протез в действие так легко, красноречиво демонстрируя то, о чем говорила. Вид протезов, наверное, должен был настораживать обычного человека, который не видел подобного раньше, но даже так, было куда проще принять это, не зная всю историю. А Гилберт мало того, что был ее прямым участником, но еще и помнил ее руки. Живые, настоящие. Помнил ее прикосновения: теплые и неуклюжие. Боже... ему ведь когда-то пришлось ее учить даже за руку держаться, когда они пробирались по особенно дикой местности Лайдена. Он давно перестал мечтать снова почувствовать ее прикосновение, а теперь, когда судьба позволила ему снова встретиться с ней, он только сейчас понял: этого никогда больше не будет. Как и он никогда больше не сможет самолично приколоть изумрудную брошку. Его взгляд упал на украшение, которое было так дорого девушке. В тот момент, когда она сказала, что она того же цвета, что и его глаза, и что его глаза прекрасны, он окончательно уверился, что у девочки, воспитанной как бесчувственное оружие, чувства были. И они были самые чистые, потому что Вайолет не умела лгать. Это было хорошо, но не в определенные моменты. Ведь тогда это становилось ужасно. Правда иногда может быть невыносимо жестока. Но все же, несмотря на все ужасы войны, на тот кошмар, который они пережили, каким-то чудом оставшись в живых, этот шанс у них все еще был. И одна лишь мысль об этом прогоняла из головы все мрачные воспоминания. Они нужны были лишь для того, чтобы на их фоне новое, хрупкое счастье, общее для них обоих, стало еще более значимым, затмило прошлое, позволяя жить здесь и сейчас и думать о будущем. И создавать это будущее они будут сами. - Ты написала письмо Ходжинсу? - Да, только закончила. Можно будет отправить его, как только вернется пароход. — Пароход... — Гилберт усмехнулся, скривив уголок рта, и посмотрел за горизонт, где небо уже начинало сливаться с морем в мрачную темно-синюю бездну. Еще немного и нельзя будет угадать, где кончается одно, и начинается другое. — Возможно, он задержится там на пару дней. Там были ящики? Вайолет кивнула. — Тогда точно задержится. Экарте активно торгует с материком только, когда приходит время сбора урожая. И большая часть поставок – именно виноград. Говорят, когда-то остров только рыбным промыслом занимался, но сейчас в это трудно поверить. Понимаю, ты не планировала оставаться здесь, но пока Ходжинс не отправит твои вещи, придется обходиться тем, что есть. Жаль, что я не могу предложить большего... — Боюсь, никто из нас не имел возможности подготовиться. И знать, что все случится именно так. Все в порядке. Это временные неудобства. Ничего страшного. Свет, льющийся из открытой двери маяка за ее спиной, мелко дрожал. Это разгоралась растопка в печи. Марта наверняка не оставила бы Вайолет голодной. Гилберт был уверен, что где-то на печи лежит свежевыпеченный хлеб, которым старушка всегда так гордилась, и при случае не упускала возможности поделиться с соседями. На острове такие отношения были естественными, и Гилберт долго привыкал к тому, что ему могут оставить на пороге корзинку с овощами, завернутый в полотенце хлеб, еще прохладные, только что сорванные, виноградные грозди или повесить на дверную ручку связку сушенной рыбы. Даже крынки с козьим молоком Хью умудрялся незаметно поставить на подоконник. Местные относились к любой еде с почтением, ведь все это выращивалось и добывалось с огромным трудом. Поначалу ему было неловко принимать такие подарки, но потом он понял, что это обычная благодарность. Община была небольшой, остров независимым от экономики Гардарики. На Экарте в ходу был обмен на услуги или товар. И не важно какого рода. Это никогда не было что-то определенное, и в конечном итоге Гилберт, как не старался, не смог найти этим рыночным отношениям хоть какое-то определение. Потому как местные помогали ему с провизией еще до того, как он стал учителем, и смог делом отплатить за добро и гостеприимство. Даже старики всеми силами старались приносить пользу общине: на плантации было достаточно легкой работы. Хотя, наверное, глупо было пытаться объяснять, что-либо опираясь на экономику и социологию. На деле все оказалось вовсе не так как на лекциях в военной академии. Жизнь вообще оказалась совсем не такой, как он себе представлял. Городскому жителю понять такие тонкости сложно, но Гил, самолично прошедший через это, был готов помощь разобраться Вайолет, хотя почему-то ему казалось, что девушка поймет все намного быстрее, чем он сам. Подул сильный ветер, растрепав волосы Вайолет, подбросивший пустой рукав его рубашки и он подошел ближе, стеной защищая ее от его порывов. Разве ночь всегда наступала так быстро? Ему казалось, у них есть еще хоть немного времени, чтобы побыть вместе, но им обоим нужно было отдохнуть и выспаться. Особенно ей. От него не ускользнула тень усталости в прекрасных глазах. Как будто он сам не знал, какого это – быть оторванным от прошлого и воспринимать себя в новом, пока еще чужом окружении. Только вот у Вайолет был он, в то время как мужчине пришлось проходить через это в одиночку. Но именно поэтому он знал, что именно нужно сказать и с чего начать свое знакомство с Экарте. И они продолжат знакомство с островом завтра, у него уже были определенные идеи, и наверняка на ум придут другие. — Если хочешь, — неуверенно начал он, — завтра, приходи в школу. У меня нет никакой предрасположенности к преподаванию, но я веду уроки у детей. Немногое, на что я еще способен… Вайолет моргнула, удивленно взглянув на него. Гилберту показалось, что в ее понимании он сказал какую-то глупость. — Разве? Ты ведь меня учил. Я всегда считала, что ты прекрасный учитель. И ты очень нравишься детям. Они наперебой рассказывали мне, какой ты замечательный. Гилберт смутился от такого заявления и неловко кашлянул, стараясь скрыть смущение. "Ну вот, опять. Как в тот раз, с брошью..." Вайолет не стеснялась говорить прямо то, о чем думает, порой не заботясь о чувствах окружающих. Иногда это обескураживало, ставило в тупик и удивляло, но со временем Гилберт перестал обращать на это внимание. Просто принимал как есть, помня о том, кто такая Вайолет. Иногда она действительно могла задеть окружающих своей прямолинейностью, но это было раньше. Сейчас же, возможно и-за долгой разлуки и обострившихся в ее присутствии чувств, ему казалось, что девушка сказала это... намерено. Не потому что не понимала, а наоборот, потому что очень хорошо понимала. Это не мог быть повтор услышанной от детей фразы. Никто из них не стал бы называть учителя "замечательным", общаясь с незнакомой девушкой. Это слово Вайолет выбрала сама. Просто потому, что действительно так считала. От этой фразы его обуяло странное ощущение. Трепетное, теплое. Словно бы он ожидал чего-то хорошего, пусть никогда и не обращал внимание на предчувствие. Почему-то теперь ему хотелось довериться этому чувству, не гнать его прочь, как он поступал со всеми остальными. — Я их хорошо понимаю, — продолжила Вайолет, пока мужчина пытался разобраться с вихрем эмоций в своей душе. — И полностью с ними согласна. Я с удовольствием приду, если не буду мешать и отвлекать тебя от работы, а детей от занятия. — Завтра у нас устный пересказ. Новых тем не будем проходить. Но готовься, что они засыпят тебя вопросами. Слухи быстро разносятся. Уверен, уже все в деревне знают, что на Экарте поселилась знаменитая автозапоминающая кукла. Надеюсь, они не утомят тебя. Здесь редко происходит что-то интересное. Для детей любая возможность получить новые впечатления на вес золота. Но только если ты не против. Дети могут быть весьма... приставучими. Детство, проведенное на острове, оставляло свое влияние. Ребята, которых обучал Гилберт, очень отличались от городских детей. Они с самого детства приобщались к труду, порой работая наравне со взрослыми, становясь полноценными работниками на плантациях, если речь шла о мальчишках постарше. Они помогали ему чинить подъемный механизм, с любопытством разглядывая железные детали, подавали инструменты, придерживали детали, когда мужчине с его увечьями были необходимы еще несколько рук. И ему никогда не приходилось просить об этом. Беспокойной стайкой, похожие на шумный воробьев, они кружились вокруг него, заваливая вопросами. Интерес ко всему новому и огромное желание принести пользу было настолько ощутимым, что Гилберт, сам того не замечая, старался делать все, чтобы хоть немного привнести в их обыденную повседневность что-то новое и утолить жажду познания. Написание писем было лишь предлогом для того, чтобы стать школьным учителем. И его искренним желанием. Прошло совсем немного времени, и он привык к своей роли, относясь к ней со всей серьезностью и ответственностью. Но ему всегда казалось, что он делает недостаточно. Возможно, в нем все еще жило чувство вины и недосказанность. Тайна, которую он никогда не раскроет, и которая навсегда останется с ним. Его сердце обрывалось каждый раз, как он представлял ненависть, приходящую на смену радостному задору, стоит им узнать, кто он такой, почему попал на остров, и чем занимался в прошлом. Ему казалось, что этого не сможет пережить даже такая изломанная душа, как его. И об этом стоило знать Вайолет. Ведь и ей не удастся избежать вопросов о том, кто она, как стала такой известной личностью и, что самое страшное, – кем была до этого. Ему ли не знать, какие дотошные и любопытные могут быть местные старушки. От таких непросто отвязаться, не показавшись невежливым. Да и понять их было можно: что еще обсудить на острове, где никогда ничего не случается, а о каждом жителе все известно вдоль и поперек. Сначала он думал сказать ей об этом завтра, но была огромная вероятность, что еще утром, до того, как Вайолет соберется навестить его в школе, сюда нагрянут старушки, чтобы любезно предложить свою помощь, показать свое гостеприимство, ну и конечно пристанут с расспросами. И лучше, чтобы девушка была к ним готова. — И еще... — он почесал затылок, размышляя, как лучше это преподнести. — Лучше будет, чтобы никто не знал, кем мы были... в прошлом. Гардарика уже не имеет влияние на этот остров, но все же. Многие мужчины с Экарте не вернулись обратно. Точнее... никто не вернулся. Я избегаю этой темы, не хочу, чтобы кто-то знал, что я бывший офицер. Возникнут... сложности. Вайолет выслушала его осторожные фразы и понимающе кивнула. — Да. Я понимаю. Люди, которые потеряли своих близких на войне, могут винить в этой трагедии противоположную сторону конфликта. И, — она опустила глаза, ее голос погрустнел, — они имеют на это право. Жаль, что ничего нельзя изменить. Но ненависть и злоба – справедливые чувства. Но они не принесут счастье, не вернут близких, не принесут пользу никому… Тогда нам стоит придумать общую историю, чтобы избежать неприятностей. Гилберт выдохнул. М-да уж... Это уже абсолютно точно не та Вайолет, которую он знал раньше. Он уже был готов пуститься в объяснения того, почему это так важно и необходимо, чтобы им удалось спокойно поселиться на острове и вести мирную жизнь. Ему не хотелось даже представлять, насколько измениться отношение к ним местных в противном случае. Обманывать людей, которые относились к ним так хорошо, было ужасно, но он просто не видел другого выхода, и, как сказала Вайолет, они никак не могут изменить прошлое. А он бы этого очень, очень хотел. — Скажем… — он задумался. У Гилберта не было возможности выдумать правдоподобную историю, да и не был он хорош в вранье. Хорошим воображением тоже не обладал. Это должно было быть что-то простое. Во что легко поверить, и, самое главное, что не вызовет дополнительных вопросов. Их и так должно быть достаточно, учитывая то, что Гилберт уже назвал Вайолет своей возлюбленной, когда пришел к Луизе. Так было нужно. В глубине души он надеялся, что возможно община не будет против того, что Вайолет останется у него. Но и отказ воспринял легко: понимал, что это ожидаемо, особенно от таких закоренелых старожилов. Но что было бы правдоподобно в глазах местных? — Скажем, что были знакомы до войны, — наконец ответил он, не придумав ничего лучше, но не особо довольный результатом своих размышлений, но за неимением другого варианта, решил продолжить развивать эту идею. — Я говорил, что не помню, где мой дом. Теперь придется подумать и над этим, раз уж все уже знают, что мы были знакомы, — он тяжело вздохнул. — С этим сложнее. Оставь это на меня. Если спросят, я пропал на войне, и ты нашла меня благодаря старому другу. — Директору? – уточнила девушка. — Не вдавайся в подробности. Навряд ли им интересен человек, о котором они ничего не знают. Но да, пусть будет он. В конце концов, они видели его и знают, что он меня искал. Пока остановимся на этом. Я сейчас не особо хорошо соображаю… Мужчина устало зажурился и потер переносицу. Так и есть. Совершенно плох во вранье. Удивительно, как это казалось просто со стороны. А ведь от этого многое зависело. Вся последующая жизнь будет базироваться на том, что о них узнают окружающие и чему они будут верить. Возможно, получится придумать что-то подробнее, но точно не сейчас. — Тебе нужно что-то еще? — спросил он, наверное, подсознательно ища причину, чтобы задержаться подольше. — Может, что-то сделать, пока я здесь? — Нет, — она покачала головой. — Все хорошо. Спасибо большое. Причин остаться больше не было. Вайолет наверняка очень устала после такого сложного дня. Ей нужно было отдохнуть. Но как же ему не хотелось уходить. Даже ненадолго оставить ее... казалось, просто шаг в сторону сделать, и она исчезнет, пропадет как мираж, как еще один его кошмарный сон. Он понимал, что эти чувства временные. Страх снова остаться одному был объясним, но с ним следовало бороться, напоминать себе, как обстоят дела на самом деле. Головой он это понимал, да, но что делать с сердцем, которому было так сложно объяснить простые истины. Вайолет, казалось, тоже чувствовала что-то, о чем не могла сказать, судя по неуверенности во взгляде. Сложно прощаться, даже на время, когда расставание сравни пытке. Он не хотел отстраняться дальше. Расстояние между ними позволяло протянуть руку, чтобы коснуться ее. Странно... ему так легко удавалось делать это днем, но сейчас, когда он знал, что ему придётся уйти, когда прикоснуться к ней было мучительно необходимо... он не мог. Словно неуверенность девушки значило, что она этого не хочет. Но Гилберт знал, что это не так. И должен был переступить это необъяснимое исступление. Ветер хлестнул сильнее, заскрипела приоткрытая дверь. Огонь в камине задрожал, его всполохи бросили на стены рваные тени. Гилберт зажмурился на мгновенье, когда порыв ветра начал поднимать пыль с песчаной дорожки, и замер, почувствовав на своей щеке холодное прикосновение. Теперь тихий скрежет железа он слышал намного четче, рядом со своим ухом. Мужчина медленно открыл глаз и взглянул на нее. Ей пришлось сделать шаг ближе первой, пока он сомневался в том, стоит ли делать свой, таким образом, решив эту сложную ситуацию, вывести ее на какой-либо путь, с которого они смогут продолжить. В ее глазах отражалась та же самая печаль, что и его собственная, он видел это, чувствовал, как ее тоска переплетается с его ощущениями. Она не хотела, чтоб он уходил. Губы молчали, но она говорила об этом одними глазами и у него получалось читать их на языке души. Ладонь мужчины легла на ее холодные пальцы. Металл обжег холодом, потому что кожа пылала. — Мы правда сможем встретиться завтра? — спросила она, и у него защемило сердце. Он ведь прогнал ее, когда она пришла к нему... Когда пересекла континент и море, чтобы найти его. Она отправилась в этот путь просто из-за одной догадки, только из-за предположения Клавдии, только потому что и Дитфрид узнал его почерк. Это была самая отчаянная вера, которую он мог представить. А в конце поисков ее ждал такой грубый отказ. Вот в чем дело. Ей было страшно. Она боялась снова пережить этот момент. Он ранил ее слишком сильно. Сделал больно, когда пытался от боли избавить. Его ошибка обошлась слишком дорого, но он был готов доказывать ей обратное каждый день, пока она не поймет настоящую истину, пока не забудет его ложь. — Конечно. Я обещаю, Вайолет. Гилберт убрал руку с ее протеза, положил ее на талию девушки, осторожно привлек ближе, обнимая. И только после этого на душе стало легче. Когда она прижалась к нему так сильно, словно в нем одном было спасение, на сердце пришло тихое искупительное умиротворение. Словно так и должно быть. Всегда. Он тихо, облегченно выдохнул, окончательно отпуская эту тяжесть и положил подбородок на ее макушку, не имея возможности прикоснуться к ней отсутствующей рукой. Черт...это будет огорчать его каждый раз, когда он будет обнимать ее. Каждый раз, как ее руки обхватывают его спину с двух сторон, как сейчас. "Дитфрид, поторопись..." — Обещаю, — прошептал он, обнимая ее сильнее, чувствуя между пальцами складки ее платья, — ночь пройдет быстро. Тебе надо отдохнуть. Завтра мы встретимся, обещаю. Он почувствовал движение головы на его груди. Она кивнула, поверила ему. И он больше никогда не обманет ее доверие. И она поймет это завтра, и, возможно, это маленькое испытание поможет девушке научиться доверять ему чуть больше. Он был повинен перед ней, не собирался отрицать этого, но не знал какого-либо другого способа, чтобы исправить свою ошибку. Гилберт погладил ее по спине, успокаивая и запоминая этот момент. Он будет прокручивать его вы голове, когда вернется домой, чтобы не сойти с ума от одиночества, которое раньше было для него нормой существования. Удивительно, как целый мир, да и отношение к нему, может измениться только благодаря одному человеку. Казалось, даже ветер, от которого все это время мурашки по коже пробегали, стал теплее. Это конечно было не так, просто им было тепло вместе. И отстраниться, опустить свою руку, это будет просто преступлением. На которое ему придется пойди. Потому что времени вместе им все равно будет мало, сколько бы его ни было. Он это уже понял сегодня. Придется учиться справляться с этим и начинать нужно уже сейчас. Его рука напряглась, когда он уже собирался это сделать. Само естество протестовало против принятия такого решения. Это была точка зрения, перечащая здравому смыслу, рассудку, логике – всему, что шло в разрез с чувствами и желаниями. Грызня этих противоречий между собой мешала действовать, раздражала. Он и так прекрасно знал, чего хочет. Но остаться с ней сейчас было нельзя. Позже... позже он обязательно найдет возможность и сделает так, чтобы такие прощания перестали быть помехой для их отношений. Потому что их не будет. — Мне нужно уйти, — напомнил он и едва не скрипнул зубами от досады, когда ее руки медленно сползли с его спины, когда он прекратил ощущать их вес. Он выпрямился, но не отстранился, убирая свою руку. Сколько они так простояли? На небе уже взошла полная луна. Ночь выдалась ясная и тихая. Даже буйный ветер улегся, хотя здесь на утесе, от него никакого спаса не было. — Да, я понимаю, — ответила Вайолет, отступая назад, словно понимая, что пока она рядом, это безумное притяжение между ними не даст ему и шага прочь ступить. — Я приду к школе завтра, когда ты придешь на занятия. — Я буду очень этого ждать. Легкая улыбка тронула ее губы после этих слов. Или ему показалось? Проклятые блики теней… Он хотел знать наверняка, но надеялся, что зрение не обмануло. Гилберт проводил ее до двери, пожелал ей спокойной ночи и подождал, пока она не зайдет внутрь, прикрывая за собою дверь. Рассохшаяся древесина царапнула по каменной стене. Негромкий хлопок, и он оказался по другую сторону, невольно ощущая себя на месте Вайолет в тот ужасный шторм. Мужчина затушил фонарь над входной дверью и оказался в темноте. За дверью слышался шорох, Вайолет задвигала заслонку печи. Он спустился по ступенькам и, отойдя на пару метров от маяка, оглянулся через плечо. Маяк возвышался над ним бетонным гигантом, темно-серый в ночной мгле. Этого колосса было хорошо видно с любой точки на острове, и Гилберт точно проведет какое-то время, смотря на него из окна, прежде чем решит заснуть. Он так уверенно говорил про то, как быстро пройдет ночь, однако, скорее всего, она покажется сплошной черной бесконечностью... Он брел пустой дорогой. Шаги глухо отзывались в тишине. Редкие, сухие кусты вдоль тропинки во тьме превратились в сплошные черные пятна. Ни шороха, ни звука вокруг. Гилберт бессознательно и сам старался издавать меньше шума. Казалось, своими шагами он нарушает какую-то особенную магию, в которую недозволенно вмешиваться человеку. Море, чернеющее внизу, тоже уснуло, сонно бросая на берег слабые волны. Путь не занял долго времени. Идти в деревню было намного дольше. Вот он еще один плюс того, что он выбрал своим пристанищем дом отшельника, стоящий поодаль от деревенской ограды. Издалека он видел темные крыши спящих домиков. Ни в одном не горел свет. Деревенские давно уснули, готовясь к очередному рабочему дню, а дети – к новому учебному. С тоской Гилберт осознал, что до следующих выходных у них с Вайолет не будет слишком много времени на то, чтобы побыть вместе. Но все равно, она будет с ним в школе, он будет помогать ей на маяке, следить за тем, как она работает над письмами, налаживая работу почтового отделения. На винограднике – тоже. Всегда в окружении людей, да, но все равно, он радовался и этому. И не мог дождаться, когда наступит новый день. Дети прохода ей не дадут, это точно. Ребята всегда с интересом относятся ко всем новым людям. Он пересказал им уже все интересные истории, которые случались с ним на континенте, старательно избегая всего, что могло указать на него, как на солдата. Оттого их оказалось ужасно мало, а любопытство детворы удовлетворить было не так просто. У Вайолет таких историй должно было найтись куда больше, учитывая то, кем она работала. Он еще не знал, насколько хорошо она ладит с людьми, но как бы то ни было, он всегда будет рядом, чтобы сгладить углы и поддержать. Но он не сможет спрятать ее от общества, и навряд ли бы она желала этого. Мысли роились в его голове, выстраивались тысячи сценарий следующего дня, наверняка очень тяжелого для обоих, который придется вынести с достоинством, привыкая к новой жизни. Постепенно все будет так, как и должно быть. А испытания? Они с ними справятся. Вместе. Одинокий дом, встретил его тишиной. Как и всегда. Но на этот раз это молчание было особенно ощущаемым. Голые стены его маленького, бетонного пристанища, словно осуждали его за что-то. За то, что самолично оставил ту, которая могла вернуть жизнь этому жалкому подобию дома? Стоило открыть дверь, как он почувствовал, насколько душно внутри. Камень нагрелся за день и остывал очень медленно. Придется оставить окно открытым, чтобы ночная прохлада поскорее утянула с собой лишнее тепло. Он не стал зажигать лампу ни над дверью, ни в доме. Темнота сейчас была куда приятнее глазу. Он все равно мог отыскать все на ощупь. Это было не сложно, когда искать было особо нечего. Есть не хотелось. Хватило того, чем угостила их Марта, пока они приводили в порядок маяк. Гилберт постоял немного, привыкая к практически непроглядной темноте, потом тяжело вздохнул и вместо того, чтобы лечь спать, опустился на стул у стола. Еще утром сидя здесь с Вайолет, ей единственной, он открыл свое прошлое, рассказал обо всем, что происходило с ним, когда их разлучили в Интенсе. Казалось, с этого момента прошла целая вечность. И вот он сидит здесь. Снова один. И думает о том, а не было ли все то, что случилось с ним сегодня, сном. Если да, он просто не сможет того пережить, когда проснется. Нет... тогда уж лучше вообще не просыпаться. Мужчина потер глаза, которые начинало резать от усталости, или же возможно, там, на маяке пыль все-таки попала в него. Накопившаяся за день усталость навалилась на него, заставляя плечи опуститься. Он устало потянул шею. Все-таки надо было ложиться спать. Это единственный способ заставить утро наступить раньше. Гилберт уже взялся рукой за спинку стула, чтобы подняться, когда в дверь кто-то постучал, и он застыл, совершенно не готовый к ночному гостью. Кем бы он не был.