вечная

снег медленно падал на землю, а он всё сидел и сидел перед окном, и продолжал смотреть вдаль, туда, где кромка леса сливалась с грязно-серым небом, что становилось непонятно, где кончается чёрная полоса. ближайший город находился в четырёх сотнях километров на юго-запад; до людей было далеко. там клубы с шумной музыкой и удушливой духотой, из опиумных притонов несло сладковатым дымом и антисанитарией, а жандармы лишь гоняли мелких воришек, не желая связываться с убийцами и насильниками. над городом, который стал пристанищем преступников всех мастей и сумасшедших, смог от угольных станций стоит круглый год. в городе люди растворялись и разлагались. в сердце хребта же была непривычная тишина. только волчий вой да вороньи крики из леса нарушали её. зима не из серебра и алмазов столицы, а из метровых сугробов, суровых ветров и ледяных метелей. зима здесь жестока и тоже длится почти весь год. дома он становился совсем другим, таким непохожим на того себя, который покинул светское общество полгода назад. тут он сбегал в снежную пустоту, наконец позволял постоянно прилизанным волосам небрежно растрепаться, а душащему галстуку развязаться. камердинер всё сетовал, что такие выходки доведут его господина до болезни, но тот лишь отмахивался. он взбирался на холм, откуда были видны сверкающие окна залов и комнат поместья, а чуть дальше — редкие огоньки деревенских домов, где жила прислуга и рабочие шахт из города. дальше только вечные горы и непроходимые тёмные леса, такие величественные и бесконечно одинокие. когда он был совсем маленьким, то верил, что где-то там, в шахтах, бегают крошки-гномики с кирками и добывают бриллианты на платье его мамы. когда стал немногим старше, то верил, что драгоценные камни с маминых украшений — слёзы прекрасных ангелов. сейчас, став взрослым, он ни во что уже не верил. с возрастом все понимали, что магии больше не существуют, а волшебные существа остались лишь в детских сказках. когда-то в залах поместья устраивали балы, в гостиной вели важные разговоры, а из библиотеки доносились причитания и несчастные бормотания. сейчас же всё замерло и не дышало, боялось потревожить покой своего нового странного хозяина. даже прислуга будто старалась бесшумно проскочить мимо дверей в его покои. времени тут не существовало вовсе. дом был одинок — когда отец умер от лихорадки, мать уехала с новым мужем на юг. как можно дальше от холода и болезненных воспоминаний, тревоживших её и без того слабое сердце. бросила всё как есть, не дожидаясь возвращения сына, оставила его разбираться с наследством одного. высокие окна чернели пустотой, а мраморные полы отражали лунный свет. камин было приказано не разжигать. сверкающая дороговизна кабинета покойного отца, теперь принадлежавшего ему, до костей обнажала пустоту его собственного одиночества. обычно он устраивался в кресле, укутанный в плед, и наблюдал за неспеша обгоняющими друг друга хлопьями. снег почти никогда не прекращался. через распахнутое настежь окно ветер задувал снежинки и холод прямо в комнату. иногда он вставал и танцевал одиночный вальс - на радость зиме, своей белой королеве. та была прекрасной молчаливой собеседницей — принимала все его восклицания о волнистых локонах пшеничного цвета, светлых голубых глазах, изящных запястьях, элегантных движениях. но влюблённые восхищения звонким голосом и потрясающей игрой на фортепиано тут же таяли, стоило ему вспомнить, что пришлось вернуться управлять семейным поместьем, и бросить свою любовь. и лишь одиночество всегда оставалось его вечным спутником, не смотря ни на что.