Орлиная наследница

      Тяжко Сольвейг просыпаться: голова гудит, а тело словно в свинец обратилось. Не видит она почти ничего, глаза разлепив, — но ощущает, что постель под нею много мягче устланных шкурой досок, привычного её ложа, и изумляется, как только понимает, где оказалась.       Светло вокруг, хоть и не понимает Сольвейг, откуда свет этот идёт: больно привыкла она то во мраке жилища своего просыпаться, то на стогах сена в чужих дворах, да в обнимку с юнцами миловидными — ещё засветло, чтобы не заставали матери, жёны да сёстры. Едва привыкают глаза к свету, осматривается она вновь — и в просторной горнице обнаруживает себя, в постели огромной, с резными колоннами и мягкими подушками. В такой, думается Сольвейг, впору самой кюне возлежать со своим прекрасным мужем.       Едва оправившись от увиденного, замечает она в углу комнаты белокурого юношу в голубом платье — стоит он спиной к ней и с какими-то тканями возится: должно быть, нарядами любуется. Хоть и не видит Сольвейг его лица, но узнаёт сразу: лишь один отважился бы сам заявиться туда, где она почивает.       — А я-то уж думала, прибрала меня Бергдис к рукам во сне: уложила в своих чертогах роскошных, где вьются у моего ложа юные прелестники, глаз радуют, — усмехается она, морщась и прижимая пальцы к виску; юноша вздрагивает и оборачивается. — Иль не признал ты меня вовсе, а, Э́йнар?       Всё так же он ослепительно красив, как и на последней их встрече, когда Сольвейг под покровом ночи пробралась в окно его комнаты, — словно вылитый из серебра идол Лью́винна, бога любви, защитника целомудренных юношей и верных мужей. Однако взгляд небесно-голубых глаз его омрачён печалью.       — Как я мог не признать, Сольвейг, душа моя! — взволнованно шепчет Эйнар, вздымая тонкие брови. — Глазам только не поверил: в нашем доме скорее приютили бы волчицу бешеную, чем тебя… Ох и разгневается матушка на Бринью, если узнает!       Сольвейг, пошатываясь, встаёт с постели и небрежно завязывает шнурок на рубахе. Эйнар бледнеет и кротко улыбается — экий плут, экий артист! Наряды он перебирал, как же: небось выжидал, пока проснётся она и довершит начатое в ночь их последней встречи.       — Многого не дано узнать твоей матушке, прекрасный мой Эйнар, — Сольвейг берёт его за талию и привлекает к себе, — хоть и хочет она казаться грозной и всевидящей: нет для бешеной волчицы большего удовольствия, чем дразнить пастушков. Спит ли Бринья?       — Да, — отвечает Эйнар полушёпотом, краской заливаясь. — Умаялась сестрица с дороги, ничем её не разбудишь. Подожди, Сольвейг, дай сказать…       Смотрит Сольвейг на него и налюбоваться не может на такого красавца. Впервые его ещё в детстве встретила, когда он на прогулку за Бриньей увязался — и подумала, будто вовсе он и не сын жестокой ярлины, а один из тех юношей, что в чертогах богинь мёд павшим жёнам подливают и косы плетут. По крайней мере, так ей самой тогда рассказывали: ни к чему ведь дитяти малому знать, что ещё те юноши там делают.       — Вот и славно: ей тоже лучше не знать ни о чём, — перебивает его Сольвейг, плутовато улыбаясь, и запускает пальцы в его распущенные волосы, блестящие и шелковистые.       — Сольвейг, стой, погоди… — Эйнар дрожит и извивается в её руках, уворачиваясь от прикосновений.       — Иди же ко мне, не упрямься, — лениво бормочет она, наслаждаясь его деланым сопротивлением: ещё и дразнит её, губу закусывая. — Или противна я тебе стала? Решил всё-таки, что не ровня я тебе, знатному сынку?       — Да послушай же ты меня, Сольвейг! — он наконец вырывается из её объятий, закрывается руками и отворачивает пунцовое лицо. — Печальная новость у меня: со дня на день зажену выдадут, не смогу больше быть с тобою.       Вновь застывает Сольвейг на месте от удивления. Знала она, что должен был рано или поздно настать этот день: прочие юноши в возрасте Эйнара давно в матерних домах не сидят, а некоторые уж и вовсе детишек нянчат, — но не хотела и думать о разлуке. Да и слишком занята была ярлина Исанфри́да делами Фаригарда и дочерями ненаглядными, чтобы сыну жену подыскивать, и потому был Эйнар чуть свободнее ровесников своих. Отрадно было Сольвейг пользоваться этой свободой…       — Как так — зажену? — только и может произнести она, присаживаясь на край постели.       Эйнар тяжко вздыхает.       — Как застала тогда матушка меня вместе с женщиной, убоялась позора и пожалела, что так долго в матернем доме держала. Многие ведь в мужья меня просили, а она отказывала, всех недостойными считала… А теперь выбирает из тех, кто есть. Объявила: как вернётся из столицы, так решит, за кого мне идти.       Хмурится Сольвейг в ответ его словам, задумавшись крепко. Нет в их городе женщины виднее самой Исанфриды — значит, «достойную» она ищет в иных краях, может, и вовсе за морем, где только Бринья бывала. А значит, увезут прочь прекрасного Эйнара, объятий её не познавшего.       — Я ведь даже ни имени её не знаю, ни лица: а вдруг она злая, уродливая или старше меня в три раза? — продолжает Эйнар причитать. — Стольким её гостьям-воительницам мёд подносил; только взглянешь — и сердце сразу в пятки: у воительниц-то нрав тяжёлый!.. Ах, если бы мать могла тебя посчитать достойной! Лишь тебе я отдал бы невинность — лишь за тобой последовал бы к богиням после смерти твоей.       Усмехается Сольвейг, взгляд поднимая.       — Прямо-таки последовал бы?       — Без сомнения, бесценная! — выдыхает Эйнар. — Хотя какой толк говорить об этом: с нелюбимой женой я первый от тоски зачахну…       Он опускается перед ней на пол, уткнувшись в её колени лицом — рассыпаются светлые локоны, словно золотые нити. Дрожат его худые плечи от рыданий: так убит он горем, что Сольвейг саму почти тянет заплакать от жалости.       — Не кори жизнь, Эйнар, — медленно, нараспев говорит она, гладя его по голове. — Исполни лучше просьбу мою прощальную.       Рыдания утихают.       — Всё что угодно, душа моя, — заплаканный, он поднимает голову.       — Коль вправду хочешь стать моим мужем, налей ритуального мёду и распей со мной, словно и впрямь нас годи венчает, — произносит она лукаво, волосы его перебирая, как скальда перебирает струны. — Пусть не увидят люди нашего союза — увидят зато Бергдис, и Льювинн, муж её прекрасный, и все богини чертогов небесных.       Встаёт Эйнар, утирает слёзы и уходит просьбу исполнять; провожает Сольвейг взглядом его тонкий стан, что никогда ей не достанется. Позывы тела навязчивы — будь её воля, другой совсем была бы просьба. Однако не глупа Сольвейг: знает она, что даже самая бешеная волчица не будет жрать овец на хозяйском дворе.       Не похож Эйнар на прочих юношей, простецких и распутных, что на первой же встрече дают собою овладеть, весь азарт мигом убивая. Как с городом своим, видать, была с ним сурова ярлина Исанфрида; строго воспитывала — наказывала прятать природу юношескую, губительный дар Фьо́тры. И красавец этот непорочный уплывает из её, Сольвейг, рук — стремительно, неотвратимо…       Эйнар возвращается — но с встревоженным лицом и пустыми руками.       — Сольвейг, беда! Матушка приехала, беги скорей: узнает твоё лицо в этот раз, и не сносить тебе головы!       Вскакивает на месте Сольвейг, о печали своей мигом позабыв: знают все, что страшна ярлина Исанфрида в гневе, холоден её взгляд и тяжела рука. Вот уж почти слышны шум голосов и топот копыт — леденеют у Сольвейг пальцы, пока отворяют ставни и распахивают окно.       — Эйнар! — окликает она его, уже наполовину перелезши наружу. — Скажи, прекрасный: неужто правда мы видимся в последний раз?       Слёзы падают на его щёки, сверкая, как драгоценные алмазы: словно и впрямь принял его обличие сам Льювинн, чьи застывшие слёзы порою прячутся в недрах гор и иле бурных рек.       — Да, — отвечает он дрожащим голосом, вздыхая. Не дождался он венчания богинями — может, оттого что даже богини в страхе отворачивают свои лики, когда на горизонте появляется ярлина Исанфрида. — Лишь об одном тебя прошу: не забывай меня, несчастного…       Сольвейг, держась за карниз, свободной рукой берёт ладонь Эйнара и прикладывается к ней губами. Лишь на мгновение вновь закрадывается на её лицо плутовская улыбка — а затем дева мгновенно перемахивает наружу, окончательно исчезнув в окне.

***

      Бьярт, отец семейства, молча вьётся около Исанфриды, то в тарелку ей еды подкладывая, то в кружку морсу подливая. Все собрались за столом отметить её прибытие, одного только Эйнара не видно. Он и раньше ранимым был и чувствительным, а теперь и подавно: в том он возрасте, когда юнец чуть что — сразу в слёзы бросается и в комнате прячется, словно зверёк какой в пещере своей.       — Угомонись уже, Бьярт, и присаживайся со всеми, — говорит Исанфрида, лениво махнув рукой. — Надеюсь, получалось у вас с хозяйством управляться, пока я странствовала: вижу, дом не сожгли – и ладно.       Повинуется муж и садится подле неё, платок на голове поправляя. Усталой с дороги выглядит матушка: запылилась рубаха, растрепалась коса. Да и не так уже молода она, чтобы неустанно разъезжать по всему Халльдисхейму, по лесам и скалам, степям широким и городам шумным: хоть белы без седины её волосы, время всё же оставило на ней свои следы — морщинами на лице, тяжестью в теле. Сжимается сердце у Бриньи, когда сознаёт она это.       — Как поживают в Ве́стейне, матушка? Стоит ли ещё город, здорова ли ещё кюна? — спрашивает она будто невзначай, пустоту заполняя — а сама тем временем на свободное место подле себя косится. Думала она, что хоть в этот раз присоединится к ним Арнлейв — но, как всегда, ушла невеста бесшумно ещё ночью, оставив Бринью в одиночестве просыпаться. Странная она — нечего тут ни стесняться, ни страшиться: все здесь знают об их союзе, все его уважают.       — Неспокойно в столице, — отвечает она. — Крепки её каменные стены, но боится Хьяльмви́да, что не удержат они опасности настоящей: есть в столице и те, кому правительница наша не по нраву. Слухи распускают, что правая рука её, советница Гримге́рда — жестокая сейда, что во многих злодеяниях повинна, а кюна её прикрывает. А ещё — что давно уж продалась она королеве Э́рлендры и со дня на день ключи от ворот Вестейна ей вручит.       — Проплывали мы мимо Эрлендры, — кивает Бринья. — Не разрешают больше там кноррам приставать…       — Не слепа Хьяльмвида и не глупа, — продолжает Исанфрида спокойно. — Понимает она всё, стражей себя окружает да в люди только с девами щита выходит — оттого ещё больше болтать начинают. Однако на собрании нашем… — она делает паузу и понижает голос, — как-то обмолвилась она, что сделает всё возможное, чтобы войны избежать, если Эрлендра и впрямь обратит на нас свой жадный взор.       — Трусиха она просто! — перебивает Гутрун, возмущённо ударяя кулаком по столу.       Укоризненно мать качает головой.       — Не нам её судить: много смертей и ужасов повидала Хьяльмвида на своём веку, знает, чего боится. Не за трусость её в своё время выбрали кюной, а за выдержку да светлую голову — а ты, Гутрун, лучше не встревай во взрослый разговор. Вон, снеси-ка брату одежду, чтобы постирал.       Выбегает из-за стола Гутрун, Сигне хвостиком следует за ней, и продолжает мать:       — Рассказывали все о дочерях своих — рассказала и я, что наследница моя выросла высокая и сильная, почти как дева щита. Только умом ещё дитя неразумное, жизни не знавшее, — усмехается она, утирая рот платком. — Новые люди нужны кюне, молодые и смелые — вот и согласилась я, как прочие ярлины, прислать старшую свою в подмогу.       — Постой, матушка, да я ведь только приехала! — восклицает Бринья, вставая из-за стола. — Неужто совсем меня видеть не рада, что выгоняешь сразу?       — Не выгоняю, а уму-разуму научить хочу, — твёрдо отвечает мать. — Больно разбаловала я тебя бездельем: то на чужих кораблях плаваешь, то носишься как дитя малое, хуже Сигне! Поедешь в Вестейн у самой Хьяльмвиды служить — чем тебе не странствие?       Говорит Исанфрида об этом как о чести великой: понимает Бринья, отчего, ведь матушке самой доводилось плечом к плечу с кюной сражаться. Только не у всех в том счастье, не у всех судьба: иным милее лёгкость морского ветра, а не тяжесть меча и доспехов…       — Привыкла я странствовать по зову сердца, а не по принуждению, — возражает Бринья.       — Не перечь! — мать гневно повышает голос, резко поднимаясь. — Выезжаешь завтра утром, ещё затемно, отправлю с тобой несколько своих дружинниц. Попомни мои слова: сама потом поблагодаришь, что хоть теперь на верный путь направила. Даже брат твой скоро взрослую жизнь встретит — пора и тебе.       — Путь-то, может, и верный — но твой, а не мой, — бормочет Бринья себе под нос.       С тяжким вздохом выходит она из-за стола, голову опустив: кажется, будто совсем разлюбила её мать за год. Думает Бринья о подругах своих верных: и ладно, Сольвейг с ней поедет, они-то друг за друга хоть во Фьотрхейм готовы отправиться. А вот Арнлейв, что уж много лет ни ногой за городские стены…       — А что — брат? — запоздало оборачивается она на пороге. — Неужто наконец отыскала Эйнару жену достойную? Кто же та счастливица?       — Отыскала, — кивает мать. — Не скажут ни о чём тебе её имя и титул: из далёких она земель. Строит она корабль со столом пиршественным и ложем супружеским — а как достроит, то приплывёт за Эйнаром под покровом ночи. Унесут его волны навсегда за пределы Халльдисхейма — так что попрощайся с ним, благослови на супружество счастливое.       Уходит Бринья, повинуясь — а Эйнар в это время, за стеной укрывшись, садится на пол и тихонько слезами заливается.

***

      Когда тоскует скальда — мертвеют под пальцами струны: не складывается песня у Арнлейв.       Едва вернулась любимая её, как тут же покидает вновь — по надобности ли, по своей ли воле. Тут впору о разлуке песню написать — такую печальную, чтобы замолкали птицы и заливались слезами юноши, — но совсем молчит тальхарпа, и откладывает Арнлейв её.       Обещала Бринья зайти под вечер, чтобы проститься и поцеловать в последний раз, и знает Арнлейв, что не захочет её отпускать — пусть гневается сколько угодно Исанфрида. Неужто невзлюбила она наследницу? Иль уберечь хочет, потому и прочь отсылает — но от чего уберегать? Мирный город Фаригард, спокойный, давно не видел он ни раздоров, ни угроз — Арнлейв сама не знает лучшего убежища от теней, что по пятам за нею следуют.       Будь посмелее она — уехала бы вслед за Бриньей, расправила бы крылья, ведь убежище давно тюрьмой стало. Однако если настигнут Арнлейв — грозит ей иная тюрьма, в сто раз ужасней.       Она берёт в руки смычок и медленно проводит пальцами по рунам, некогда на нём начертанным: инструмент — то же оружие, что благословляют перед боем на долгую службу. Тяжёлой будет эта служба грядущим вечером: сначала в слезах с любимой прощаться, а затем в таверне песни петь весёлые. Таково её призвание скальды, одинокое да безрадостное — быть ей всю жизнь печальной, как Со́ргюн, мудрая богиня, что покровительствует всем годи и гидьям, сейдам и скальдам.       Арнлейв пролистывает тетрадь для песен в кожаном переплёте с замысловатым орнаментом — гостинец Бриньи из очередного странствия — и перечёркивает недописанные обрывки на последних страницах, нескладные да бессмысленные. Ничего нового не написала она с тех пор, как уехала Бринья в прошлый раз — и, видимо, ещё долго ей не суждено будет написать.       Убирает она инструменты своего ремесла, далеко не пряча — есть у Арнлейв в таверне свой уголок, в который никто без её ведома не сунется и ничего в нём не тронет. Скальды в Халльдисхейме в почёте: сурово наказывают богини всех, кто их оскорбит. Не смеют забирать их после смерти ни Бергдис, ни Фьотра, а оставляют жить на земле в виде птиц певчих.       Станет и она когда-нибудь певчей — и не будет тогда ей ни оков, ни горя.       — Свейн, хозяйке скажи, что припозднюсь я сегодня, — на выходе из таверны окликает Арнлейв худенького юношу, протирающего стол. Тот кивает и к работе возвращается.       Арнлейв выходит на дорогу, лошадиными копытами притоптанную. Ярко сияет на небе солнце — сияющий щит Бергдис, который она поднимает утром, мир земной освещая, а вечером опускает. Недолго ещё Халльдисхейму наслаждаться его теплом: лето здесь коротко, а осень — сурова.       В час, когда не осеняет её всезнающая Соргюн своей мудростью, привычно Арнлейв уходить от людей ненадолго. Редко богиня захаживает в шумные города: не любит она суету людскую, среди которой теряются слабые голоса её почитательниц. Оттого и встречается с нею Арнлейв лишь в лесу или в поле — а когда возвращается, тальхарпа словно сама под пальцами играть начинает.       Вот и редеют ряды домов бревенчатых, вот и проходит Арнлейв мимо последних одалей, что зажиточные женщины близ города возводят. Тихо и свежо в поле, шелестит с каждым порывом ветра её плащ, что для неё словно кожа вторая.       Чернеет вдалеке полоса леса; за нею виднеется Ормхвит, мёртвый дракон, что простирается до другого берега огромным горным хребтом. Мало кто бывал по другую его сторону — ходят легенды, что спят там вечным сном древние скальные девы, могучие их праматери. Лежат они, говорят, под самой высокой горой, что постоянно обвалиться грозит — не спит лишь одна из них, могучая Гейрскёгуль, и держит гору, покой своих соратниц сберегая. Но порою и её в сон клонит — и тогда снова начинает дрожать огромная скала, и спускаются на Халльдисхейм лавины.       Знает хорошо Арнлейв эту легенду: славная сложена по ней баллада.       Перебирает прохладный воздух её тонкие косы, бусинами и перьями украшенные — рассказывала Бринья, что делают так в одной стране за морем. Оттого и по сей день Арнлейв порою за чужачку принимают — однако не обращает она на то внимания, ведь не лишено это смысла.       Закрывает она глаза и взывает к своей богине древней песней-молитвой, ещё первыми сейдами написанной:       — О Соргюн мудрейшая, Ты всё на свете слышишь. Слышишь ли, как я Совета прошу? О Соргюн печальная, Ты всё на свете видишь…       В блаженное спокойствие она погружается, пока поёт: услышала богиня священные слова, отвечает ей шелестом травы да лёгкими порывами ветра, от которых звенят загадочно бусины в волосах. И вот уже не так тоскливо Арнлейв от разлуки скорой: целый год ждала она Бринью в Фаригарде, подождёт снова.       Уж почти допевает она до конца — но вдруг на пару мгновений гаснет свет под сомкнутыми веками, словно набегают вдруг на солнце тучи. Арнлейв в изумлении распахивает глаза и оглядывается на небо — чистое, никаких туч. Неужто померещилось, что мерцает солнце, как гаснущая свеча?       Едва вновь она устремляет свой взгляд в землю, как вновь накрывается всё тенью — на мгновение, только на мгновение! Оборачивается Арнлейв вновь — летит в чистом небе что-то большое и чёрное, во тьму всё вокруг повергая. Чем ближе к земле оно, тем стремительнее тень расползается — срывается Арнлейв с места и бежит без оглядки, понимая, чья это тень.       Цепенеет она от страха: много уж лет прячется она в Фаригарде, но отобрали у неё и это убежище. Вот-вот заметят её и узнают, одинокую в поле пустом: видны уже на земле знакомые очертания… Благо, недалеко уже до леса осталось — так громко колотится у Арнлейв сердце, что начинает она бояться, что не увидят её, а услышат. А тень всё удаляется — и наконец позади остаётся.       Выдыхает Арнлейв, когда леса достигает и средь пышных ясеней прячется, и вновь в поле смотрит. Кружит совсем близко к земле её преследовательница, так и не заметив — а затем вновь в небо взмывает и в сторону Фаригарда улетает.       Сползает Арнлейв по дереву на траву, еле дыша от страха.

***

      — Зря ждёшь: не придёт, похоже, твоя ненаглядная даже попрощаться. Матушка затемно приказала выезжать — неужто даже её гнева не боишься?       Сольвейг скрещивает руки на груди; Бринья, заглянув ей за спину, с облегчением улыбается.       — Придёт.       На спине у Арнлейв висит сумка с нехитрыми пожитками, а на груди — тальхарпа. Лишь по ней узнаёт её сразу Бринья, ведь на глаза у Арнлейв накинут капюшон.       — Здравствуй, любовь моя, — молвит она, улыбаясь. — Удержать тебя я не в силах, отпустить не могу — так позволь с тобою уехать.