Орлиная наследница

      — Выпей, страдалица, легче станет.       Чья-то рука протягивает Сольвейг деревянный бокал, пахнущий травами. Сольвейг выпивает залпом — отрешённо, бездумно: так плохо ей, что и яд выпила бы без лишних размышлений, чтобы от страданий избавиться.       Горек на вкус отвар, и ещё сильнее кружится от него голова. Чужая рука ложится Сольвейг на лоб — весь в ледяной испарине, словно у умирающей.       — Кто… вы… — выдавливает из себя она, с трудом языком ворочая: склоняется над ней незнакомка, худая да бледная. Глаза её черны как ночь, а на лице тонкие белые шрамы видно — страшно становится Сольвейг ощущать её прикосновения.       Улыбается женщина, белые зубы показывая — как если бы дикий зверь попытался улыбнуться ласково, но всё равно изобразил лишь оскал свирепый.       — Странная ты, дева: проснувшись, не спрашиваешь, где ты и что с тобою сталось, — отчего-то ни слова она не говорит в полный голос, лишь полушёпотом. — Но если тебе так хочется моё имя знать, то зови меня Гримгердой.       Сольвейг порывается с постели подняться, но больно мало у неё для этого сил — краем глаза она видит пушистую накидку из лисы, со спинки стула свисающую да о вечере вчерашнем напоминающую.       Страшно и тошно думать ей о своих последних приключениях: уж не затем ли выхаживает её эта Гримгерда, чтобы хватило сил на помост для казни взойти? Будь Сольвейг в Фаригарде, пришли бы за ней уже крепкие Исанфридовы дружинницы карать за наглость вчерашнюю.       Хотя, может, «дочери славной воительницы» многие наглости прощаются — Сольвейг ухмыляется про себя.       — Добрая госпожа… — обрывисто шепчет она, задыхаясь: тают окончания фраз на языке; она сама не знает, поблагодарить ли хочет, оправдаться или соврать что-нибудь по обыкновению.       — Отдохни, — мягко прерывает её Гримгерда, на край постели присаживаясь, и вновь трогает ледяной ладонью её лоб. — Не винят тебя ни в чём, оправишься и пойдёшь по своим делам — только расскажи, странная дева, кто ты и откуда.       Проясняется в голове у Сольвейг, словно клубился там до того плотный туман, а теперь рассеялся. Возвращаются чувства, воспоминания — рассказывает она всё с самого начала, а Гримгерда слушает да кивает внимательно.       — Вот так и оказались мы в этом городе: Бринья, подруга моя верная, по матернему приказу — а надо мною нет ни матери, ни госпожи, я тут по зову сердца вольного.       Вспоминает Сольвейг и то, сколько монет это «сердце вольное» вчера заставило её спустить на пойло — и становится ей едва ли не хуже, чем при пробуждении. Пора бы Сольвейг и о работёнке задуматься, чтобы её и дальше могли пьяную близ таверн подбирать чудные черноокие женщины с ледяными руками и взглядами, до костей пробирающими.       Она снова косится на Гримгерду — та уже своими делами занята, будто и нет Сольвейг вовсе: травы какие-то в пучки собирает да над столом развешивает. Распущены её волосы, словно траур она по ком-то носит — хочет Сольвейг спросить об этом, но язык будто отнимается.       — А с работой я и подсобить могу, — спокойно продолжает она, к окну поворачивается и склянку с каким-то тёмным варевом на свету просматривает. — Есть у меня знакомая, которой постоянно наёмницы нужны — то на стройки, то ценность какую добыть, то, сама понимаешь… Большего сказать не могу, но ты не бойся: все пока живыми возвращались.       Гримгерда откладывает склянку на полку и к травам возвращается. Сольвейг засматривается на улыбку её кривую, звериную — и не сразу вспоминает: ни слова ведь она не говорила о том, что работу ищет.       Вдруг в дверь стучат — так резко и громко, что Сольвейг аж морщится, — и хозяйка уходит открывать, в одиночестве её оставляя.       Комната у Гримгерды до потолка вещами заставлена: ни одного свободного угла нет. А над столом, свитками и склянками заваленным, руны тёмною краской начертаны. Всматривается в них Сольвейг пристально, хоть и не разберёт ни одной: читать она не научена. И тут же сгущается воздух вокруг, тяжелеет, холодеет: жар ли тому виной, слабость ли?       Словно стальная рука на мгновение горло сдавливает — и отпускает тут же.       — Здесь наша подруга, — слышит Сольвейг вдруг знакомый голос, твёрдый и решительный, — и мы пришли забрать её.       Она подскакивает на постели, о слабости своей мигом забыв: отступает морок, как будто и не было его. Отыскала её Бринья, сама за ней пришла, дожидаться не стала!       — Забирайте, мне-то что, — усмехается Гримгерда и впускает в дом Бринью вместе с Арнлейв, что безмолвно за нею следует. Взгляд её проницательный на скальде останавливается, когда переступает та порог.       Могла ведь Арнлейв, с досадой думает Сольвейг, найти тут свой уголок, чтобы другим петь да видениями своими докучать — нет, всюду за ними таскается. Небось, если Бринья вдруг девой щита станет, Арнлейв за нею и на поле боя потащится — будет мечи подавать один за другим, как эрлендская девчонка-оруженосица.       — Идти можешь? — Бринья берёт руку Сольвейг в свою, горячую и мягкую; её голос слегка дрожит.       Сольвейг с трудом садится на край постели: с новой силой накатывают тошнота и головокружение.       — А что, — выдавливает она из себя, слабо улыбаясь, — если скажу «нет» — на руках понесёшь?       Бринья пожимает плечами и присаживается рядом. Коса у неё неряшливая, кривая, отовсюду волосы торчат: никогда не удавалось ей красивые причёски плести — так и ходит всегда растрёпанная, сколько Сольвейг её знает.       — А вот и понесу, мне не в тягость, — говорит она с вызовом, пристально на Сольвейг уставившись светлыми глазами. — Ты ведь тонкая, как лоза, и…       — Слабая как юнец, да, знаю, — отмахивается Сольвейг, морщась: снова комом в горле ворочается призрак вчерашнего незакушенного эля.       — Вовсе нет, — Бринья чешет в затылке и крепче руку Сольвейг сжимает. — Ты уж прости, если обидела тебя тогда. На первый взгляд ты, может, и можешь слабой показаться — но это пока получше тебя не узнаешь. Ты ведь гибкая и хлёсткая, как плеть — и напряжённая, как тетива охотницы. Я в этом вовсе не вижу слабости…       Резкий грохот сотрясает комнату; Сольвейг вздрагивает, как от удара, и с трудом оборачивается.       — О, во имя Бергдис, простите! — восклицает Арнлейв, отшатнувшись к стене — у её ног разбросаны глиняные черепки от какого-то горшка, а по скрипучим доскам расползается чёрно-бурое пятно.       Сольвейг насмешливо фыркает. Гримгерда садится на корточки и подбирает один из черепков — длинный и острый. Вязкие бурые капли, будто кровь, стекают по нему.       — Не беда, дитя, я понимаю, — всё тем же спокойным и медленным полушёпотом произносит она. Собрав черепки, она проворно берёт кисти Арнлейв в свои и осматривает — внимательно, со всех сторон, словно раны выискивая. — Знаю, как нелегко порою с руками управляться.       Арнлейв нервно дёргается и дрожащие руки под плащом прячет.       — А правда ль, что вы умеете плести сейд? — вмешивается резко Бринья, о словах своих не думая — только чтоб хозяйка отвлеклась и Арнлейв в покое оставила.       Оборачивается Гримгерда и снова улыбается задумчиво.       — Кто тебе наговорил такого, любопытное дитя? — аккуратно сложив черепки на стол, она подходит к Бринье вплотную: хоть Гримгерда и ниже немного, но всё равно будто бы сверху вниз на неё смотрит. — Порою сейдами тех называют, кто знает больше прочих да книги умные читает. Я же все книги прочла, что есть в Халльдисхейме, все руны знаю: окажись я и впрямь сейдой, была бы сильнейшей на свете.       Бринья помогает Сольвейг подняться с кровати и поддерживает, позволяя на крепкое плечо опереться. Они отходят к выходу — медленно и осторожно, чтобы ничего больше не задеть и хозяйку не прогневить.       — Советница я у кюны, как тебе матушка и говорила, — продолжает Гримгерда, — а что до трав моих да зелий — так владею я в придачу ремеслом гидьи-целительницы, чтобы таких, как подруга твоя, — она кивает на Сольвейг, — подбирать и на ноги ставить.       Ноги у Сольвейг будто ватные — кажется она себе неразумною младеницей, что ходить начала едва-едва. На пороге в последний раз она к Гримгерде оборачивается.       — Спасибо вам, добрая госпожа, — полушёпотом говорит она и вновь на себе пронизывающий бездонно-чёрный взгляд ощущает.       — До скорой встречи, Сольвейг, — улыбается Гримгерда, дверь запирая.

***

      — Кто тебя меч так учил держать? — Сигмар откладывает щит и резко хватает Бринью за запястье, выбивая оружие — на ладони вздуваются кровавые мозоли. — Ещё и руки не защитила — э-эх, какова растяпа!..       Бринья морщится: руки так саднят, будто их в куст крапивы сунули, — но сдерживается под строгим взглядом Сигмар. Столько узоров на лице у этой девы щита, что оно всегда искажённым яростью кажется, особенно издали — должно быть, раньше так и наводило войско кюны страх на вражеские армии.       — Простовато дерёшься, как деревенская девка, — Сигмар подбирает мечи и оттаскивает Бринью за запястье прочь от остальных тренирующихся. — Перевязать бы надо, а то до костей сотрёшь…       — Я перевяжу! — раздаётся рядом чей-то возглас, и незнакомая девчонка в богатых доспехах, не дожидаясь разрешения, бросает меч на траву.       Под тяжёлый вздох Сигмар она подбегает, хватает Бринью под руку и ведёт к неприметному, но аккуратному домику, стоящему на краю пустыря. Там Бринье, как и прочим девам, утром выдали меч и простую кольчужную рубаху — отрадно было тогда осознать, что ничем она здесь средь других не выделяется.       Тёмно-русые косы девчонки тщательно от лица убраны, как у настоящей воительницы. Бринья заприметила её с тех самых пор, как пришла сюда: на вид она совсем ребёнок, едва старше Гутрун, но с мечом в драке обращалась легко и искусно — будто это и не оружие вовсе, а руки продолжение.       — Не обращай внимания, Сигмар со всеми на первых порах такая, — бросает она, отпирая дверь. — Как приспособишься и схватишь здешние порядки — не будет такой суровой; а если ещё и взгляд опускать перестанешь, пока тебя отчитывают — то, может, даже зауважает.       Бринья присаживается на скамью, наблюдая, как девчонка скрывается во тьме кладовой.       — Опять оружие своё где попало бросаешь, Сванхи́льда: а ну как прикарманит кто или вороны утащат? — Сигмар заходит тяжёлым шагом и бережно кладёт оставленный меч на скамью. Девчонка тем временем с чистыми льняными повязками и баночкой целебной мази возвращается — не смотрит она в сторону наставницы, будто нет вовсе её.       Глядит Бринья на оружие — и замирает заворожённо: не видала она раньше более искусной работы. Рукоять меча серебряная морская змея обвивает — так славно она сделана, будто живая: каждую чешуйку разглядеть можно, — и узнаётся в ней ужасная Бю́льгья, посланница Фьотрхейма. По легендам, днями свободно она меж двумя мирами плавает да обманом в пучину заманивает тех, кто светлым богиням предназначался, — а ночами на груди у Фьотры дремлет.       Любопытно Бринье становится, что же за мастерица могла сокровище это выковать: мало того, что искусная, так ещё и смелая достаточно, чтобы одно из чудовищ Фьотрхейма в металле запечатлеть.       — Кто это? — спрашивает Бринья, кивая на девчонку, и тут же шипит, сжав зубы: больно уж усердно та начинает втирать мазь в её израненную ладонь.       — Сванхильда, кюн-флинна, — бросает Сигмар, устало потирая переносицу. — Совсем нет покоя с этой несносной: уваженья от неё ко мне не больше, чем к служанкам её матушки. Может, слишком я с ней мягкая: ребёнок всё-таки…       — А вот и не ребёнок! — вставляет Сванхильда возмущённо.       Сигмар в ответ резко её на себя тянет, словно ударить собираясь — но вместо этого хватает за запястье и разболтавшийся кожаный наруч туго затягивает.       — А если не ребёнок, — медленно, будто ярость сдерживая, произносит она и пристально в испуганные глаза Сванхильды глядит, — то буду с тобой как со всеми. У дев щита никому поблажек не бывает, будь ты хоть дочь самой Бергдис.       Сигмар наконец отпускает её, обратно на скамью оттолкнув — Бринья наблюдает за этим молча, чтобы самой в немилость не впасть. Лишь когда наставница выходит и вновь принимается снаружи кого-то отчитывать — успокаивается Сванхильда и даже песенку какую-то незатейливую начинает напевать.       — Полегче, непоседа, — вновь шипит от боли Бринья, когда Сванхильда задевает острым ногтем свежую рану. — Зачем ты вообще меня перевязывать побежала: неужто так невзлюбила с первого дня?       Та напевать прекращает и уголком рта усмехается — совсем как Гутрун, когда задумывает какую-нибудь шалость.       — Устала просто я драться, руки уже ломит — но больно стыдно об этом Сигмар говорить прямо, — отвечает она, озорно улыбаясь. — А ещё — нравишься ты мне. Моя матушка о твоей много рассказывала.       — А что именно рассказывала? — оживляется Бринья: почти ничего не знает она о молодости матери.       Сванхильда расправляет льняную повязку и туго вокруг кисти Бриньи оборачивает.       — Да я, думаешь, помню? Трезвая-то она молчит, а вот за столом после тинга эля себе нальёт — и начинается: «а вот тогда, после перемирия…», «а вот я и Иса раньше…» Только всё равно не понимаю половины её слов, — она заканчивает перевязывать, но не торопится руку Бриньи отпускать. — Вот остальные поминали её как женщину ледяную, жестокосердную, что чужеземкам головы сносила без колебаний — героиню настоящую. А ты точно такая, как я её по рассказам представляла — вот и приглянулась мне сразу.       — Я — не моя мать, — говорит Бринья серьёзно. — Как приехала сюда — только и слышу «дочь Исанфриды то, дочь Исанфриды сё», будто у меня самой ни имени нет, ни… Может, для того она меня сюда и прислала, чтобы люди во мне видели кого-то большего, чем её наследница. Может… может, и я тоже героиней стану, только уж точно не убийствами прославлюсь.       Смотрит Бринья снова на диковинный меч — отражается её усталое лицо в начищенном до блеска металле. А снаружи тем временем доносятся обрывки голосов, шум ветра и звон оружия.

***

      Знает Сольвейг, как ступать неслышно, словно кошка, и в тенях растворяться. С детства спасало её это умение: то когда мимо пьяной матери прокрадывалась, чтобы та не проснулась и за косу не оттаскала — то когда в голодные годы стягивала еду с прилавков. Многому научило её такое детство: врать мастерски, боль терпеть да изворачиваться, — однако любить и жить в радость так и не научило.       Мечтала она ребёнком податься в разбойницы: дескать, у них-то жизнь привольная, резать богатеек да в золоте купаться. Только её, Сольвейг, ни в одну банду не взяли бы, даже в самую захудалую — а если бы и взяли, разошлись бы окончательно их с Бриньей пути.       «Как плеть, как напряжённая тетива». Может, Бринья и впрямь не видит в ней слабости? Простая и наивная, льстить ведь она не умеет — либо умеет так хорошо, что этого и не распознать сразу.       Размышляя о словах её, пробирается Сольвейг в общую спальню будущих дев щита, где на десятках жёстких коек спят юные претендентки после тяжёлого дня. Без труда удаётся найти Бринью — она ворочается во сне с бока на бок и бормочет что-то себе под нос.       Что видится ей во снах, думает Сольвейг: семья ли, объятия ли ненаглядной скальды, море ли бескрайнее?.. Быть может, снятся ей собственный корабль, мечта её давняя, да чужие земли; одно лишь знает Сольвейг: для неё в этих снах места нет.       Бринья перестаёт ворочаться и руку под голову подкладывает, сопя тихонько. Сольвейг медленно подходит к кровати и осторожно убирает волосы с её спящего лица. Красива она — но вовсе не как брат, не той красотой, которой овладеть хочется, а той, перед которой трепещут, как перед идолами небесных богинь.       Сольвейг расправляет на краю постели чистый лист пергамента и осторожно задирает Бринье рукав — ладонь её отчего-то крепко перевязана, а на запястье всё ещё чернеет загадочная руна. Будто бы и не начертана она краской, а въелась в кожу намертво, словно рабское клеймо или застарелый ожог.       Еле-еле срисовывает Сольвейг эту руну куском угля: луна совсем плохо комнату освещает. Справляется она как может — а затем торопливо пергамент сворачивает, в последний раз на спящую Бринью смотрит и бесшумно в ночь уходит.       Спит город после дневных забот; с трудом Сольвейг добирается до окраины и в кромешной тьме умудряется найти нужную лавку, из-под двери которой слабый свет сочится. Пробирается она в тесный подвал, весь свечами утыканный — вздрагивают огоньки, когда она за собой дверь затворяет.       — Пришла-таки, — толстая краснолицая женщина расплывается в кривой улыбке, когда Сольвейг предстаёт перед ней. — Знаю я о тебе: неграмотная, хиленькая, без связей и влияния. Думаешь, потянешь мою работёнку?       Сольвейг, пряча руки за спиной, сжимает кулаки.       — Что поделать, — вздыхает она, дрожь в голосе подавляя. — Я всё своё хозяйство в другом городе оставила, деваться мне некуда больше. А ты, госпожа, не обманывайся раньше времени: я хоть и слаба на вид, но зато ловка и вынослива.       Женщина кривит губы и вываливает на стол огромный свиток: огонёк одной из свеч, в последний раз дрогнув, гаснет.       — Измельчали совсем наёмницы, — цокает она языком, выводя что-то на пергаменте. — Госпожа ворчать будет, что получше никого не нашли… А, ну да ладно. Как там тебя… Сольвейг! Слушай-ка внимательно, второй раз объяснять не буду…       И Сольвейг слушает поначалу внимательно — но потом, когда женщина цену называет, ни о чём больше думать не может. На такие деньги она не то что в таверне устроится — может, даже рубаху себе новую купит.       — Нужный дом на карте отмечен — а чтобы пустили, скажешь такие слова: «Цепи падут наземь». Отнесёшь туда этот свёрток и уйдёшь быстро, не оборачиваясь. И да, возьми вот ещё, — женщина выкладывает на стол кинжал в истрёпанных ножнах, — лишним не будет.       Сольвейг торопливо сгребает со стола всё, что ей выдали; в мыслях своих она уже награду за дело выполненное сгребает — да не в меди, а в серебре!       — И да, — говорит женщина вдогонку — спокойно, но угрожающе, — если хотя б попытаешься свёрток открыть — следующую наёмницу за твоей головой пошлю.       Переступая порог, не удерживается Сольвейг и глаза закатывает: больно уж надо ей на новом месте врагов наживать, это-то она всегда успеет. Выходит она на улицу и вспоминает, куда велели ей идти — но вдруг улавливает ухо еле слышный шорох: далеко, но в то же время совсем рядом.       Не задумываясь, тянется она правой рукой туда, где кинжал приятной тяжестью пояс оттягивает — словно всегда она так делала, словно родилась с этим кинжалом. Высматривает она то, что спокойствие её нарушило — и видит, как проскальзывает между домами человеческая тень. Едва ли можно было бы её признать по походке или по фигуре — только вот шелест перьев, что от каждого её шага исходит, Сольвейг знаком уже давно.       Медленно направляется Арнлейв в сторону леса. Сольвейг ухмыляется, провожая её взглядом: неужто по-тихому решила прочь из города уйти? Зачем же — прячется от кого? Или очередное видение приказало?       Бесшумно следует Сольвейг за ней, в тенях домов и деревьев растворяясь. Так долго они идут, что светать уже начинает — останавливается Арнлейв, лишь когда оказываются они среди густого леса, и Сольвейг дыхание затаивает в ожидании.       Вырывает Арнлейв резко перо из своего плаща, губами к нему прикладывается и пускает по ветру — улетает оно далеко-далеко, будто само по себе. Смотрит она вслед, пока не исчезает бело-коричневое пятно среди тёмных опадающих ясеней.