Картонный мир

Однажды я проснулся и понял, что всё это время жил не среди людей. Более того, я сам не являлся человеком. Это произошло 25 мая 1962 года. Солнечные лучи пробивались сквозь пыльное стекло и навязчиво жарили лицо. Я никогда не занавешивал окна, разве только знойными летними днями, чтобы спрятаться от прожигающего кожу излучения в мёртвой тени. Мне так хотелось ещё понежиться в мягкой постели, в этом аморфном океане, я чувствовал, что мое сознание плавает в приятном тёплом полутуманном эфире, но вдруг в голове зазвенела чья-то ясная, чёткая мысль. Она не могла быть моей, потому что прозвучала слишком незнакомо и страшно. «Ладно, я всё равно уже мёртв, можно и встать с постели», — вот что я услышал внутри своей черепной коробки, и эта совершенная бессознательная чёткость жутко меня напугала. Остатки сна убрались прочь, я выпрыгнул из кровати и попытался отдышаться. Мысль не давала мне покоя. Я всё спрашивал внутри себя: «Что ты такое?». Ответа не было. Тогда я попытался сконцентрироваться на окружающем, на ощущениях, но груды предметов вокруг тоже молчали, разве только нутром чувствовалось их намерение сожрать меня по кусочкам. Стены тоже как будто сжимались с каждой секундой моего промедления, желая захватить меня в ловушку, из которой невозможно выбраться. И я побежал вон из комнаты, не желая подчиняться враждебной реальности. За дверью был кто-то, я почувствовал, как налетел на него и повалил на пол. Посмотрел вниз. Это оказалась моя жена. Боже, я был так счастлив, увидев её!.. Думал, крепкие объятия живого, дышащего человека освободят меня от этого наваждения, что если жена рядом, совсем близко, ничего не угрожает… Но я ошибался. Она не была человеком, и это я понял в ту же секунду. Стены вдруг стали шевелиться, словно живое существо, изливаясь фиолетово-красным; они мучительно сокращались, как стенки опустошённого желудка, и наблюдали за мной искажёнными в ужасе лицами. Тогда я почувствовал, что подо мной тоже копошится нечто нечеловеческое, неживое, и бросился бежать. Я ничего тогда не хотел так сильно, как убежать, не важно, куда, главное — отбиться от преследования, избежать заточения в ловушку. Но всё, что я делал, было напрасным, правда, тогда мне это было ещё неизвестно… Я влетел в зеркало, оно треснуло, но выстояло. Безразличная поверхность чётко отражала искажённую, невообразимую, неизвестную мне ранее реальность, и я подумал, что всё происходящее — кошмарный сон, но не стал оглядываться или бежать дальше. Просто застрял, попал в ловушку зеркала… Лицо моё не исказилось и было совсем таким же, каким я его видел в последний раз, но всё-таки казалось не моим. Я взглянул ещё раз — и точно! Оно смотрело прямо на меня, нагло лезло в мою душу, и стеклянные глаза так явственно и цинично насмехались надо мной!.. Ему, несомненно, было по душе моё отчаяние, и я даже задумался — а не есть ли всё происходящее его рук дело? Но больше, чем запутанные мысли, которых я не слышал, отвращение вызывало чувство безысходности, страха, бессилия, неизбежности… Я возненавидел это насмехающееся зеркало и набил ему морду так, что не осталось ничего, кроме черноты и посыпавшиеся на пол осколков. Они ранили меня: руку охватила резкая боль, но ни её, ни крови я не боялся. Я закричал, желая разрушить невыносимую иллюзию, но это был не мой крик, а чей-то незнакомый, чужой, не человеческий даже… И всё вокруг исчезло. Я проснулся. Стены больше не шевелились и вообще старались делать вид, что не следят за каждым моим движением. Но я уже всё понимал. Произошли необратимые изменения. Плотные шторы сомкнуты, ни единого солнечного луча, никакой надежды на спасение. Я не знал наверняка, но чувствовал: что-то страшное, необратимое случилось со мной и со всем этим миром. Мысли текли несдерживаемым потоком, но я их не понимал и не мог уловить ни одну из них. Мозг поместили в формалин, вставили в другое тело, в пустую оболочку, подчиняющуюся чему-то неизвестному, зловещему, всеобъемлющему. Нет больше ощущения работы извилин, улавливания электрических импульсов, копошения червивого воображения… Вошла жена. Теперь я ясно видел: она ненастоящая. Вся какая-то неестественно-восковая, черты лица — застывшая маска, движения — резкие, скрипучие, будто за ниточки дёргает какой-то слишком неумелый или небрежный кукловод. Она ходила механически, говорила автоматически, думала… Нет, в её глазах не было ни намёка на жизнь, чувства или свою волю, даже ни капли разума. Они не блестели, а только в точности отражали весь безумный пластиковый мир, пожирающий каждого, кто попадётся в его ловушку. Восковая имитация жизни со скрипом подошла к моей кровати, села рядом, не сводя глаз. И я видел себя в слишком чистом отражении её молчаливых бездушных зеркал, и не мог поверить своим глазам: я был совсем как она! Лицо — маска, фальшивка; глаза ещё пахнут жизнью, но выбраться из этого безумия уже не суждено. Я хотел закричать, сбежать, хоть даже немного пошевелить рукой, но ничего не мог, и с отчаянием наблюдал за театральной постановкой. Сценарий нельзя изменить, можно только смириться. Играть роль всю жизнь, как и все остальные безвольные куклы… Эта мысль накатила хладным ужасом и безысходностью, я задыхался, кричал и рыдал, молил о помощи, но не больше, чем в своей голове. И я знал, что вскоре и этот мизерный остаток человечности потеряю — забуду, кем был, и буду всю жизнь следовать написанному сценарию. Кукла, которая раньше казалась самым близким человеком, поцеловала меня в лоб. Мерзкие, застывшие, студенистые глаза выжигали во мне всякое сомнение в бесчеловечной, пустой природе этого существа. Она со скрипом открыла рот и механически произнесла: — Температуры нет. Как ты себя чувствуешь? Я ничего не хотел отвечать, ненавидел её так же, как и тот факт, что уподобляюсь ей. Но звуки автоматически полились из моего рта: нижняя челюсть задёргалась, плотяной, мясной язык ворочался во рту, ударяясь то о нёбо, то о зубы, и из гортани выходил поток воздуха, преобразованный в звуки, смысл и значение которых я и сам не понимал и понимать не хотел. Жена ушла. Идёт смена декораций для следующего акта… Я до самого конца заключён в этом безвольном теле, обречённый на постепенное забвение, и не имею даже возможности освободить себя от телесной тюрьмы. Остаётся надеяться, что кукловоду захочется поскорее развернуть сцену убийства и я буду исключён из этого глупого сценария под названием «жизнь» ещё до того, как полностью потеряю осколки личности. Тело встало и отодвинуло шторы, распахнуло окна. В комнату полились звуки, запахи, солнечный свет. Как приятно было жить в забвении и как больно смотреть на себя прошлого сейчас… Впрочем, мне интересно, понимают ли остальные живущие в этих многочисленных муравейниках, что они лишь пустые оболочки, не способные выйти за рамки воли создателя? Этот мир, не вызывающий ничего, кроме отвращения, характеризует своего автора не иначе как существо, создающее смысл существования, а не ищущее его. Но кто же оно? И тогда я понял: никакого таинственного кукловода не существует. Я уверен, что он никогда даже не рождался (разве что только в головах у людей, которые сами сделали себя вместилищем написанного человечеством сценария). Я боялся, что на самом деле являюсь создателем всего этого картонного мира, боялся, что просто стёр себе память, внушил себе, что являюсь человеком: всё ради того, чтобы избавиться от гложущего чувства беспомощности перед собой и всепоглощающего отсутствия смысла. Я смотрел на мир пристально, стараясь уловить малейшее изменение, остановить необратимое время, потому что, казалось, всё вот-вот рухнет, неизбежно изменится, растает, исчезнет. Но ничего не происходило. Я смотрел и ждал, видел закат, чёрную, как смола, ночь, огни домов, и нервничал в предвкушении. Час, два… И ничего, в конце концов, не произошло.