catch me when I fall

      Это просто смешно.       То, насколько он сумел опуститься - и собственного осуждающего взгляда в отражении опустевшего вновь бокала вполне достаточно; ещё ему не хватало чужих, нет, никто не должен увидеть его таким. А впрочем... впрочем плевать, даже если бы и увидели лишние. Это было бы даже… забавно?       Бокал за бокалом, приятное тепло, обволакивающее нутро, за горечью, поначалу тошнотворной и отвратительной в самой своей сути. Он хорошо помнил тот раз, когда впервые опрокинул в себя стопку «огненной воды» прямиком из Снежной – помнил, как повело, как с трудом сумел удержать лицо, не говоря уже о всём теле; как вынес на плечах своих вечер только за тем, чтобы провалиться в мучительный сон на трое суток. Тогда он зарёкся.       А жизнь снова расхохоталась - напомнила о простой истине, той, что опустил. Никогда не говори никогда, да? В этом он проиграл.       Да и только ли в этом?       Иначе бы не дошёл до того, что заливает глаза в тишине собственной таверны, заперевшись изнутри точно... кто? Сравнений ни в сознание, ни на язык не шло. Мыслей, казалось, нет вовсе - одна нескончаемая какофония обрывочных фраз и событий. Вещи, от которых отчаянно хотелось сбежать. И всё тщетно.       На самом деле, за последнее время пил он не первый раз; сначала, пару недель назад, только слегка пригубил содержимое изящного бокала в руках, поморщился в отвращении, но к алкоголю же или себе самому – ответить не смог. Позднее, ещё несколько дней спустя, опустошил бокал, затем – два, три… А сегодня этот, наполненный практически до краёв снова, какой?       Он потерял счёт тому, сколько выпил. Смутно понимал только, что едва ли сумеет стоять на ногах, если решит вдруг подняться. И это так низко. Мерзко.       А он ещё осуждал Кэйю за его пристрастия, ха? Тот, по крайней мере, умел держать себя в руках; умел, даже, казалось, надравшись до крошечных Барбатосов перед глазами, стоять на ногах так твёрдо, что даже не скажешь – пил, и пил до невозможного много. Запах расскажет больше, он знает. А единственный глаз, влажно поблёскивающий в случайном пересечении взглядов, гораздо красноречивее слов. Тех, что никто из них не озвучит.       Или попросту не воспримет всерьёз.       «Говори за себя», укол-осознание, память, вынуждающая мужчину повести плечами, в обессиленном раздражении стиснув зубы до скрипа; так тогда отреагировал на его слова Альберих, склонив голову к плечу, точно пёс – по обыкновению мягким, бархатным тоном, и только глаза говорили от сердца.       Тогда, стоит признаться, дыхание остановилось. И лучше бы навсегда.       Нет, он не был из тех, кто искал смерти, жаждал её; нет, он привык отдавать всего себя делу, обязанностям, что возложил, помимо прочего, на свои плечи сам. Он должен быть лучше, сильнее, он должен быть защитой, опорой, он…       Он порой до горьких, обжигающих щёки слёз желал рухнуть на землю замертво, освободиться, очиститься, но понимал, что не имеет такого права. И права получить ту опору, которой сам желал быть, он не имел тоже.       Кэйе же на это, кажется, было плевать. Он всегда был таким, да? Ха-ха.       Он всегда тянулся к нему, как цветок тянется к солнцу; подбадривал его, говорил, сколько нужно и нет, касался – перебирал пальцами волосы, ободряюще похлопывал по плечу, слегка задевал губами только-только разбитое по детской глупости колено. Заботился о нём, когда не просили даже, позднее – когда не заслужили вовсе. Особенно своим поведением.       Словами, что снова и снова ранили больнее ножа.       А Кэйа смеялся; улыбался, но прятал взгляд – Дилюк лучше любого человека в Монштадте знал, что для этого есть причина. Что глаз мужчины всегда говорит куда больше уст, пообвыкшихся нести ложь во имя якобы блага. Бред.       О своём же благе Альберих всегда забывал. Беспросветный идиот.       Но…       Рагнвиндр хрипло хохочет, покачнув бокал в пальцах. О собственных чувствах он всегда не то, что говорил – даже думал-то неохотно, с натугой, и тем сильнее, чем ближе те подбирались к капитану Ордо Фавониус. Это… сложная тема. И, хотя со стороны всё выглядело просто и однобоко, на деле оно выходило за рамки напускной неприязни, ненависти, на якобы проявление которой Дилюк никогда не скупился. Он хорошо умел лгать.       Но ни себя самого, ни Кэйю обдурить так и не смог. Ирония.       Ирония столь же жестокая, как и чужое присутствие, которое мужчина распознаёт слишком поздно: привычное молниеносное восприятие дремлет, угнетённое алкоголем, и Рагнвиндр приподнимает бровь, лениво поводя головой в сторону незваного гостя.       - И давно ты здесь ошиваешься? – достаточно грубо, казалось, и всё же смазано, жалко; Дилюк чудом не икает, точно карикатурный персонаж, и вновь возвращает внимание бокалу в своих руках. «Воевать» желания нет.       Осознавать тот факт, что именно Кэйа видит его таким – тоже.       - М-м, достаточно, да, - капитан, как краем глаза замечает мужчина, легко отталкивается от стены, о которую опирался, и подступает ближе; замирает, однако, за плечом, не спеша показываться на глаза. Впрочем, без разницы.       Рагнвиндр не уверен, что смог бы разглядеть его достаточно чётко. Что вообще хотел бы видеть чужое лицо, наверняка с привычно-слащавой улыбкой, тоже. И дело вовсе не в пресловутой ненависти, совсем нет.       В стыде, в отвращении к себе самому; к тому, что пал так низко.       Что Кэйа пришёл за ним даже сейчас.       Чарльзу, прислуге на винокурне – всем им Дилюк мог солгать. Отмахнуться от смутного винного шлейфа, списать всё на рабочие моменты и никаких больше вопросов, но Альберих … гораздо легче обвести вокруг пальца весь город, чем единственного мужчину. Того, что видел его слабость не раз. Того, что подступает вплотную плавно, бесшумно, и вынимает из пальцев бокал со всей элегантной наглостью, не оставив возможности возмутиться.       Он всегда был таким, а? Обаятельный чёрт, и язык невольно обводит губы.       Жарко.       Рагнвиндр глуповато хохочет, сощурив глаза и наконец позволив себе отклониться назад, привалившись затылком аккурат к чужой ровно вздымающейся груди. Он не совсем отдаёт себе отчёт в действиях, и относительно привычной холодной собранности не отдаёт вовсе, но…       - Сколько? – голос мужчины звучит непривычно холодно, остро; Дилюк смаргивает, не без труда фокусирует взгляд на чужом лице, но так и не может выхватить глаза, что смог бы ответить на его немые вопросы, - Сколько ты-       - А тебе не плевать? – слова обжигают язык горечью хлеще той, что застыла в отставленном Кэйей бокале, вынудив болезненно сморщить нос, - Наверняка заглянул поглазеть на шоу, да? Наконец-то почувствовать себя не никчёмным поводырём сброда трусливых крыс, а чем-то большим и лучшим, как ты всегда и хотел? Так что, я удовлетворил твои трепетные желания своим жалким видом? Или, может, мне стоит упасть тебе в ноги? Я как раз не уверен, что смогу встать с этого треклятого стула, не свернув себе шею. Это же какая удобная и приятная неожиданность вышла бы, верно, братишка?       Ударить больнее. Ещё и ещё, и ещё. Это выходит вопротив воли, само по себе, и Рагнвиндр запоздало осознаёт, что уже спрятал взгляд, что не хочет, боится увидеть лицо мужчины, казалось, переставшего даже дышать. Чёрт.       Но в Кэйе нет злобы; обиды, резкости тоже нет, и звонкого удара не следует – Дилюк выпускает воздух сквозь зубы, зарывшись в пряди огненно-красных волос ладонью, худо-бедно нашедшей опору в столешнице под собой. Гораздо лучше, если бы мужчина как следует приложил его лицом о прохладное дерево, окропил алой кровью полы, но он только опускается на стул рядом, бережно оглаживает запястье, и нет сил оттолкнуть его прочь.       - Всё сказал?       Рагнвиндр кивает, а глаза начинает непроизвольно щипать. Дрянной алкоголь, не даром терпеть не мог то, с чем обязан работать – остаётся разве что кусать губы, по крупицам-осколкам собирая собственную волю в кулак. Ещё чего не хватало, заплакать здесь, а? Они давно уже не дети, никто из них. Да и в детстве, в далёких спокойных годах, чаще него всегда плакал Кэйа, чья кожа и без влияния Глаза Бога веяла бархатистой свежестью, прохладой, ласкающей подушечки слишком горячих, напротив, пальцев.       Она и сейчас такая, он помнит; помнит единственный раз, когда зашли дальше границ дозволенного, но замерли посередине, вновь разошлись по разным углам – Дилюк решил, что нельзя. Или, может, попросту испугался.       А Альберих продолжал ловить взгляды, невзначай касаться руки, убранных в хвост волос; умело лавировать меж возведённых невидимых стен, оставаться в стороне и всё-таки рядом, готовый подставить плечо, протянуть руку помощи в любой необходимый момент, сколь сильно ни рань, ни гони вон. Дурак.       - Всё, - хриплым шёпотом, рвано.       Кэйа кивает, и это – обман. Мгновение, прежде чем бокал поблёскивает в длинных пальцах, пустеет в секунды, бесшумно вернувшись на стол. Мужчина склоняет голову набок, улыбается, но смотрит серьёзно. Выдыхает.       - А теперь мы поговорим.       И Дилюка прорывает.       Он говорит много, как никогда, говорит обо всём – об обидах, детских и не особенно, о прошлом, о боли, которой так много, что с трудом унести на плечах; об усталости, о сожалениях и чувстве вины, о стараниях, о… Кэйе.       О том, кто слышит его, кто смотрит в глаза с пониманием, трепетной нежностью, которую за годы нарочитой злобы мужчина не заслужил. О том, кто касается щеки бережно, как часто сам Дилюк делал давным-давно, стремясь смахнуть прочь предательские капли солоноватой влаги.       - Ты помнишь? – спрашивает он, даже не подняв взгляда, и Кэйа смеётся.       Помнит.       Мелочи, всполохи-образы юности, беззаботной, не обременённой псевдо-враждой, бессмысленной злобой; в обход тяжёлых воспоминаний, что затронул в начале, и на сердце становится легче. Но и больнее – тоже. Смешно.       Тем смешнее, что сейчас, спустя годы, Рагнвиндр всё сильнее затруднялся ответить, действительно ли тосковал по отцу или всё же больше по времени, когда всё было гораздо проще, когда все они были счастливее. Подобные мысли тянут, безжалостно обхватывают пальцами изящную шею – душат, да так, чтобы нарочито медленно, чтобы успел почувствовать всё. Возненавидел.       Но не Кэйю, не рыцарей, нет. Себя самого, заключённого в темнице сознания, эмоций, сокрытых ото всех, уничтожающих изнутри. Вина… её куда проще переложить на чужие плечи, нежели волочить на своих, и даже этого мужчина сделать не смог – солгал. Солгал всем, ведь, обвинив в произошедшем Ордо Фавониус, в глубине души он винил себя. И отца – тоже.       Взгляд меркнет, алкогольная дымка вновь начинает неприятно щипать глаза; Дилюк выдыхает судорожно, с шумом, не замечает сразу, как прохладные пальцы ведут по щеке, поглаживают, и чужое дыхание слишком близко.       - В детстве главным плаксой из нас был я, - бархатно стелет родной голос над ухом, и Рагнвиндр прикрывает глаза, - Ты всегда копил всё внутри, не думаешь, что иногда можно и позволить себе перестать скрываться? По крайней мере, от меня. Я-       - Ты итак знаешь обо мне всё, да? – пьяно хохочет мужчина, но даже сейчас голос его звучит предательски слезливым и жалким, - Этим ничего не исправить и не вернуть, так в чём смысл, скажи мне, Кэйа?       Но Кэйа молчит.       Дилюк не может сказать, как быстро тот выпрямил спину и ради чего – только стремительно прячет взгляд, на мгновение выхвативший чужой; вздрагивает, стоит прохладным пальцам коснуться контрастно-горячих щёк вновь, и замирает в унисон дыханию, тронувшему приоткрытые губы. Нет.       Да.       И руки, поначалу нашедшие опору в плечах Кэйи, не желают повиноваться: не отталкивают, напротив, спешно поднимаются к шее, зарываются в волосы – тянут ближе, до судорожного вздоха на считанные секунды, до капель, поблёскивающих в тусклом свете грузом на дрожащих ресницах. Он сдался.       И мужчина чувствует это, но не спешит отпускать, только бережно гладит, целует неспешно, мягко, и чем дольше продолжается эта сладкая пытка, тем сильнее жжёт кожу солёная влага, которой так отчаянно сторонился Дилюк.       Он не заслужил этого, нет, только не он; не заслужил, но так жаждет, так порывисто льнёт ближе вновь, едва-едва ухватив глоток воздуха – Кэйа слегка прихватывает губу зубами, и Рагнвиндр готов поклясться, что умирает.       А слёзы падают на колени, рассыпаются миллионом осколков-частиц; слёзы больше не обжигают, не тяготят, и мужчина не без труда признаёт – легче.       Кэйа припадает губами ко лбу, задевает носом висок, щекочет, прежде чем отстраниться и, слегка склонив голову набок, заглянуть во влажно поблёскивающие глаза. Дилюк нелеповато смаргивает, спохватившись – спешит утереть рукавом лицо, но даже сейчас, откровенно пьяным, понимает, что в этом нет никакого смысла. Разве что потешить остатки гордости, вновь обмануть себя, и Альберих, наблюдающий молча, понимает его.       Улыбается.       - На винокурню теперь не дойти, - скомкано буровит мужчина себе под нос, неожиданно обнаружив интересными стрелки настенных часов, - Я же могу?..       И улыбка Кэйи во мгновение становится шире.       - И на ночь, и навсегда – сколько захочешь, - бодро отзывается он, просияв.       Дилюк отмахивается, сплюнув неразборчивые слова в ответ – поднимается на ноги шатко, точно ребёнок, и в беспомощности цепляется пальцами сначала за воздух, а позднее, совсем уж отчаявшись, за самого мужчину.       Позор.       Позор, который он, к счастью, наверняка позабудет к утру. Но только его, только собственные слова, откровения – останутся прикосновения губ, быстрые, украдкой в полумраке ещё спящих улиц; останется чужой голос, дыхание, что обжигает шею, касается уха нежной прохладой, будоражит сильнее любого вина. И Рагнвиндр снова в смущении спрячет взгляд, снова ответит едкостью, лживой до самых корней, снова сбежит. Скажет, что однажды убьёт.       И промолчит, что до безумия любит.