dogs vs cats

Канкуро щурится на яркое солнце и устало выдыхает — наконец-то его миссия в Скрытом Листе подошла к концу. Не сказать, что она его очень напрягла, однако постоянное нахождение рядом с тем, который лишь одним своим присутствием заставляет сердце болезненно сжиматься, — не лучшее времяпровождение для подростка. Парень идет по улицам содружественной деревни и в который раз убеждается, что, несмотря на любовь к своей родине, он не прочь бывать в Конохе почаще. В конце концов она совершенно другая — яркая, зеленая и безумно теплая. Конечно, глупо было говорить, что в Стране Ветра недостаточно тепла, но здешнее было… другим. Местные жители, даже зная происхождение Канкуро и его принадлежность к некогда предавшей Коноху Деревне, все равно смотрят на него дружелюбно, и дети, тыкающие в него пальцем, почти что не раздражают. Канкуро доходит до ближайшей лавочки и садится под раскидистыми ветвями какого-то дерева — в Сунагакурэ не то чтобы много хоть какой-нибудь растительности, и, если честно, у парня с названиями большие проблемы. Тень приятно обволакивает тело, и пусть Канкуро привык к более беспощадному солнцу, жар потихоньку начинает доставать его и вытягивать силы. Прохладная вода была бы сейчас очень кстати, только вот бутыль успела согреться, и если прок от такой воды все равно был, наслаждения — ни капельки. Канкуро закрывает глаза, делая пару маленьких глотков. Оставив Гаару в Конохе на Темари, ему следует как можно быстрее вернуться домой, чтобы потом как можно быстрее вернуться обратно в Скрытый Лист, ведь он все еще является личным телохранителем Казекаге. Однако, по правде сказать, уходить даже на несколько дней совсем не хочется — каждый раз, когда Канкуро отвлекается, его мысли заполоняют совершенно ненужные, навязчивые воспоминания. Чужое лицо, чужие глаза и чужие пальцы на его запястье. Зрачки-щелочки и белозубый оскал. Резкий, громкий смех и едкие шуточки Кибы Инузуки в его, Канкуро, адрес все еще звенят где-то на задворках подсознания, и Канкуро рад бы только скривиться на местами раздражающие фырканья и смешки, да только не получается. И слушать хочется внимательнее, и наблюдать пристальнее. А гордость не позволяет подойти ближе и спросить напрямую, мол, ты ржешь, потому что хочешь на эмоции вывести или потому что ты идиот? Касания эти неловкие, чтобы показать что-то, или, может, у тебя тремор какой? От слишком ярких картинок под закрытыми веками Канкуро вздрагивает и распахивает глаза, словно слыша чужое, приглушенное фырканье наяву, однако рядом пусто, и вокруг тоже никого нет. Нос не чует запаха, хотя бы отдаленно напоминающего его странного знакомого, пробуждающего в шиноби Песка непонятные, противоречивые чувства, а уж там точно есть, чем подовольствоваться — запашок от огромной псины Кибы, которая преследует его по пятам, всегда стоит такой, что глаза слезятся. Собак, к слову, Канкуро не любит, предпочитая громким, рычащим грязнулям ласковых кошек, и в этом тоже есть противоречие — Акамару, в общем-то, не такой уж и противный. Умный и сильный, представляющий из себя почти что самостоятельного ниндзя, огромный пёс Кибы мог бы, наверное, назваться милым, если бы не оставлял после себя комья шерсти и целые лужи слюней. То ли дело коты — пусть и зачастую агрессивные, они чем-то напоминают Канкуро его самого — гордые, уверенные в себе, хитрые и ловкие. И если бы парень не был элитным шиноби, находящимся на работе почти целые сутки, он бы с удовольствием завёл себе маленького питомца. Канкуро опять глубоко вздыхает и медленно открывает глаза, понимая, что необходимо двигаться дальше. Солнце становится все выше, постепенно нагревая все поверхности до ещё большей температуры, и парень прикладывает ладонь к глазам козырьком, вглядываясь в горизонт и замечая расплывающиеся на поверхности предметов блики. Что ж, он прохлаждался слишком долго — уже полдень. Лучи в это время самые палящие и безжалостные. Решая попить ещё воды перед дорогой, Канкуро опускает взгляд на руки и вдруг замечает справа от себя движение — под лавочкой, на которой он расположился, в тени травы сидит котёнок. Еле заметное от своего размера и телосложения животное жмётся к каменному основанию скамьи, словно пытаясь выудить оттуда хоть немного прохлады. — Эй, — Канкуро живо оказывается на земле, приседая на одно колено и уже протягивая руку к котёнку. — Привет. Животное, не боясь, льнет к большой, грубой ладони, тычется сухим, горячим носом в такие же сухие пальцы, и мяукает. Так жалобно и тоскливо, что губы у парня поджимаются сами собой от сострадания к котику. — Тебе бы водички, да? — он уже раздумывает над тем, что можно использовать в качестве миски, когда неожиданно вспоминает про крышку от бенто для еды. — Да и еда, наверное, найдётся. Канкуро достаёт из сумки чистый бенто и отделяет крышку. Плоско, конечно, но более подходящего варианта нет. Наливает воды и ставит перед животным, которое тут же, один раз проведя носом, начинает жадно пить. Вода летит в разные стороны, потому что кот лакает как-то странно, словно откусывает что-то. Будто по-собачьи. — Что ж ты, дружище, в деревне нигде воды не нашёл? — парень гладит котёнка по голове, вызывая тем самым глухое, но довольное мурчание. — Наверняка, где-то недалеко твоя мама. Канкуро оглядывается вокруг, щурясь сильнее, но не наблюдает поблизости ни одной взрослой кошки. Он снова поджимает губы — совсем не хочется оставлять животное вот так, на жаре, одного. — Сестра бы посмеялась надо мной, — парень фыркает, продолжая гладить котенка и почесывая розовое, полупрозрачное ухо. — А этот противный собачник… Он не договаривает, осекаясь и не понимая, почему ему на ум пришел Киба. «Совсем перегрелся», — думает Канкуро и с сожалением сжимает котенка за загривок, на секунду желая стиснуть его в объятиях. — Я бы забрал тебя с собой, но трое суток в пути дадутся тебе нелегко, — парень не выдерживает и берет животное на руки. Котенок льнет к широкой ладони и трется пушистым лбом о грудь, сразу же прикрывая яркие, голубые глазки и начиная мурчать. — О, ну перестань, я же не смогу тебя оставить, — Канкуро и сам не осознает, что его голос чуть повышается и становится мягче. От вида невинной, изумительной доверчивости ему хочется прижаться щекой к изогнутой дугой спинке и послушать уютное мурлыканье. Но неожиданно Канкуро чувствует на себе чужой взгляд и вскидывает голову. Рядом нет никого, кто мог бы нарушить его покой, однако от ощущения, что кто-то за ним следит, по коже бегут колючие мурашки, поэтому парень встает, не отпуская котенка с рук, и отряхивает пыльные колени. Крышка от бенто отправляется в один из ненужных карманов, и Канкуро сажает животное за пазуху, придерживая его одной рукой. — Пойдем, может, я найду по пути кого-то, кто мог бы приютить такую кроху, — юноша двигается спешно, все еще чувствуя кожей чужеродный взор. Может, это от усталости, ведь шиноби Песка находится не в своей деревне, и все взгляды вокруг, которые могут быть обращены к нему, так или иначе чужие, но отчего-то именно этот кажется странным. Изучающим и чересчур настойчивым. «Да что б тебя», — проносится в его голове, когда, пройдя два довольно многолюдных проулка, Канкуро понимает, что следящий за ним взор действительно имеет осязаемую форму. Живую, горячую и дышащую непозволительно громко для ниндзя. «Прости, дружище». Канкуро ускоряется совсем немного, чтобы не привлечь к себе еще больше внимания, и в общем осознает, что вряд ли ему грозит что-то серьезное в этой деревне. Но сам факт того, что за ним кто-то наблюдает, не дает покоя и заставляет кровь течь по венам жгучими нитями. Осторожность и желание оказаться в безопасности берут верх — парень совершенно забывает про пушистый комок под формой и, крадучись, двигается все ближе к выходу из Конохи. Впереди уже мелькают высокие деревянные ворота, виднеются пост и дежурные шиноби. И то ли надежда, что слежка прекратится, то ли жажда надавать наблюдающему тумаков делают чужой взгляд чуть ли не испепеляющим. Канкуро ощущает его спиной и затылком — тяжелый, жадный и опасливый. Юноша сам не помнит, как проходит мимо поста охраны, кивая на прощание, и как уходит с основной дороги сразу же, когда появляется такая возможность. Скрываясь за тенью деревьев и слыша журчание ручья неподалеку, Канкуро все равно осязает чье-то присутствие. «Может, я и впрямь перегрелся, кому я могу понадобиться?» — хочется спросить у самого себя, и ответ, наверное, может найтись. На ум приходит всего одно имя, обладатель которого может одновременно смотреть с презрением и высшей степенью заинтересованности. «Но зачем ему это?» — Эй, я знаю, что ты здесь! — кричит Канкуро и срывается на бег. «Давай побегаем, маленький ублюдок, и узнаем, кто из нас хитрее». Он бежит по направлению к ручью, пытаясь спрятаться в густых кустах, и ступает так тихо, как только может. Тяжелая марионетка за спиной хоть и привязана крепко, все равно больно бьет по пояснице, и внезапно Канкуро вспоминает, что за пазухой у него особенная, хрупкая ноша. Котенку, наверное, сейчас максимально некомфортно, но юноша не слышит ни единого писка из-под формы, а потому он подпрыгивает на ветки, желая сделать дистанцию между прыжками более продолжительней. Запахи вокруг смешиваются, и пусть здесь намного меньше посторонних примесей, отобрать что-то чужеродное в лесу, приближенном к Конохе, невозможно. Парень старается дышать ровно, негодуя, зачем кто-то прицепился к нему, и кто же это на самом деле, и в конце концов улавливает краем глаза размытую тень. Секундная осечка на толстой ветви и совсем незаметное извлечение куная из кармана — Канкуро с силой вгоняет клинок в дерево по самую рукоять, пригвождая предплечьем пышущее жаром тело к стволу. Кунай держит надежно, позволяя чуть-чуть расслабиться, но глаза напротив такие нахальные, насмехающиеся, что позвоночник сам вытягивается в жесткую струну. Зрачки-щелочки изучают с прищуром. Канкуро знает — именно они заставили его попотеть. Это от них бросало в жар, это от них кожа под формой плавилась. Клыки в улыбке такие острые, что парню кажется, будто кожа под ними вот-вот лопнет от натяжения. Язык скользит по верхнему ряду зубов и исчезает во рту, прекращая мгновенное помешательство. — Да ты, оказывается, такой хилый, — Киба, словно играя, резко дергается вперед, однако Канкуро держит рукой, буквально выдавливая весь кислород из легких. — Чего хотел? — чувствуя раздражение, Канкуро немного ослабляет хватку. Жаль, что раздражение это совсем не такое, какое он хочет испытывать, — в носу свербит от запаха собачьей шерсти, но погранично парень слышит еще более глубокий запах свежей травы и леса, стертой кленовой коры с ее кисловатой горечью и что-то совершенно противоестественное. Мятную карамельку, которую Канкуро тут же замечает на чужом языке. И в то самое мгновение, когда грудь наполняется этим букетом всклень, юноша отстраняется, не желая больше поддаваться на провокации. — Неприлично уходить, не попрощавшись, — Киба хватается за руку Канкуро прямо там, где заканчивается перчатка, впечатываясь шершавой ладонью в оголенную кожу, и тянет на себя, останавливая неважные попытки отойти подальше. — С какой стати мне персонально прощаться с тобой? Между ними происходит молчаливая борьба — Канкуро смотрит серьезно, старается держать эмоции закрытыми, а Киба и не скрывает своего дерзкого настроя. Балансирует на невидимой черте, вот-вот, и шагнет в неподвластные, но такие интересующие его границы, чтобы не только пальцами ощущать это электричество под кожей. — Ха, — Инузука чересчур драматично закатывает глаза и делает незаметный шаг в сторону широкой кроны. — Мне показалось, ты становишься другим, когда я рядом. Он стоит, оперевшись плечами на ствол дерева, и выглядит непринужденно. Будто бы был рожден для того, чтобы сводить с ума одним лишь своим голосом и казаться при этом чуть ли не невинным. — Тебе показалось, — отвечает шиноби Песка, и Киба тихонько смеется, обнажая заостренные клыки. Качает головой из стороны в сторону, словно не соглашаясь и ожидая совершенно другой ответ, и вдруг глядит прямо в глаза. — Так ли это, Канкуро? — шепчет он в самое ухо, резко оказываясь рядом и заполняя собой все пространство вокруг. Все внутри трепещет от распаляющего воображение шепота, Канкуро благодарит всех Богов, что его шея и уши скрыты от постороннего воздействия, но не может противиться манящему, тихому говору, который ласковым зверем теплится на груди и все глубже всаживает когти. Он думает, что все происходящее — сумасшедшее наваждение, что оно рассеется, как только Канкуро возьмет себя в руки и прекратит быть слюнтяем, ведущимся на побуждающие к действиям речи. — Играть вздумал? — он вжимает Кибу в дерево, сохраняя в себе последние капли самообладания, не отводит взгляд и надеется, что это не выглядит смешным. — А что, если так? — Инузука разрывает контакт с чужой рукой и подтягивает Канкуро к себе, цепляясь за карманы и погружаясь в ткань все сильнее. Невыносимо близко и с издевкой, так стремительно, что Канкуро громко сглатывает, смотря, как меж губ у Кибы скапливается слюна. — Ходишь весь такой недоступный, но я-то вижу, как ты смотришь на меня, а, — он клацает зубами как-то совершенно не по-человечески, а зрачки, кажется, начинают круглеть на глазах, выдавая парня с головой. — Потому что ты пялишься на меня, недоумок. Канкуро ждет, будучи действительно заинтересованным, насколько далеко сможет зайти Киба в своем стремлении показать превосходство, и хотя собственная гордость назойливо трещит, подгоняя и поторапливая, что-то горячее внутри сдерживает ее. Держит, обвивая канатами, и обещает, что еще будет шанс отыграться. — Мы так и будем чесать языками, как девчонки? — Киба ухмыляется, водя взором по ярким фиолетовым линиям на чужом лице, и ведет носом по щеке, втягивая воздух. — Ты… чем от тебя несет? От его потерянного выражения лица Канкуро хочется рассмеяться прямо в этот миг, когда обстановка накалена до допустимого сейчас предела, и неожиданно он чувствует. Маленькие, острые коготки больно впиваются в кожу груди, жаждя, наверное, разорвать препятствие и выпустить обладателя когтей из плена, поэтому Канкуро достает котенка из-за пазухи и тут же извиняется, тиская животное пальцем по впалому животу. — Прости, дружище. Котенок извивается в сильной ладони, его тонкий хвост торчит трубой и крутится в разные стороны, вынуждая Канкуро то и дело перехватывать его поперек туловища. — Ненавижу кошек, — Киба морщится в отвращении и отталкивает Канкуро от себя, отступая от него подальше. — Ты, мерзкий засранец, все испортил, — он тычет в котенка пальцем, а затем складывает руки на груди, отворачиваясь. — Есть место, куда можно его пристроить? Он такой маленький. — А ты его куда тащил? Я думал, ты оставил его там, где нашел, — глядя из-за плеча, спрашивает Инузука и вновь кривится. — Вообще-то я искал ему дом, но кое-кто вздумал следить за мной, — цокает языком Канкуро и поправляет на себе одежду, устраняя следы от прикосновений Кибы. Тот нагло усмехается в ответ и выглядит абсолютно довольным. — Помоги. — А я тебе чего? Сердобольного нашел? — Киба спрыгивает с дерева и идет по направлению к деревне. — Ищи дурака. — Помоги. Мне, — с расстановкой повторяет Канкуро, спрыгивая следом и наваливаясь на парня всем весом, поднимая вокруг них обоих пыль. — И потом попрощаемся. Киба снова закатывает глаза и на мгновение прикусывает нижнюю губу, раздумывая. — Лучше бы сделал из него котлету. Канкуро теряется в его ехидном, берущим на слабо взгляде, и выдыхает в чужие губы. — В следующий раз я из тебя котлету сделаю.