Соба

Иногда он смотрит, как она спит. Через окно, заглядывая, как какой-то сталкер, прекрасно понимая, что это как-то жутко, а потому задерживаясь всего на пару секунд — только бы не разбудить, не пугать её, не смутить лишний раз. Смотрит всего пару коротких секунд, улыбается втихаря и идёт дальше вдоль крыш, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы не попасть в поле зрения вездесущих Шинсенгуми. Дела Джои не ждут. Иногда он заходит к ней средь бела дня — просто так, повидаться. Посмотреть, как умелые руки готовят порцию за порцией, как она встречает клиентов, как поправляет прядь светлых волос, что выбилась из причёски, как ругает кого-то на кухне. Как едва заметно улыбается, когда он открывает дверь её раменной, и тут же стирает эту улыбку с лица, думая, что он не видит. Она не выделяет его среди всех остальных посетителей её раменной, но он откуда-то знает, что ему она рада чуть больше других. Не из-за денег, нет — их у Кацуры, в общем-то, как и всегда, не водится. Его имя читается как «нищий», и он его оправдывает — членство в Джои не приносит дохода. Но она рада — просто потому что привыкла видеть его почти каждый день. Потому что — как бы она ни пыталась это отрицать — всё же волнуется, когда он вдруг не приходит. — Ои, Зура, не боишься, что сюда заглянут придурки в погонах? — интересуется вскользь Гинтоки, терпеливо ожидающий своей порции рамена с кучей сладких бобов. — Не хотелось бы, чтобы её ресторанчик закрыли, знаешь ли, здесь подают лучший рамен в моей жизни почти задаром, — его пальцы принялись беспорядочно барабанить по полированной столешнице. — Я не Зура, я Кацура, — привычно одергивает он старого друга. — И с чего бы им сюда заглядывать? Далековато от штаба, есть для них места и поближе, — он пожимает плечами, но широкополую шляпу пониже на лицо всё же натягивает. Меньше всего на свете он хочет доставить ей неприятности. Она делает вид, что не слышит и не видит разговора у стойки. Точно так же, как делает вид, что не знает, кто такой Кацура на самом деле — и какая, в сущности, разница? Надо жить дальше, да и работа не ждёт, нет времени на старые раны и копание в делах давно минувших дней. Она делает грозный вид и сурово спрашивает (по крайней мере, очень надеется, что выглядит сурово) сидящих за стойкой обалдуев, и те прерывают свою только что вспыхнувшую перепалку о событиях во вчерашней дораме, пока она помешивает жареный рис. — Заказ делать будем или просто место занимаем, господа самураи? — Я уже сделал, между прочим, — пофигистично жмёт плечами Гинтоки. — Его вон спроси, — он бесстыдно тычет большим пальцем в сторону приятеля. Кацура, не снимая шляпы и пригнув голову пониже, тихо говорит: — Буду. Одну собу, пожалуйста. Этот разговор у них повторяется изо дня в день — как негласное правило, как шутка для своих. Соба в её раменной появилась недавно — из-за него. В общем-то, кроме него её мало кто заказывает, и запас гречневой лапши у Икумацу хранится небольшой, как раз на порцию — как раз на него. — Оплату, как обычно, записать на потом? — хитро щурится из-под светлой непослушной чёлки, смотрит весело, лукаво, и Гинтоки с удивлением видит, что его обычно серьёзный друг улыбается, тщетно пытаясь скрыть это за широкополой шляпой. Гинтоки дожидается, пока Икумацу отходит в сторонку, чтобы не слышать их разговор и тихо интересуется, есть ли что-то между ним и хозяйкой раменной. Интересуется совершенно серьёзно — так не похоже на вечно беспечного и шутливого Гинтоки, который впервые в жизни видит, какими глазами его старый друг смотрит на женщину. И Кацура застенчиво отводит взгляд, оставляя его прямой вопрос без ответа. Он и сам с трудом понимает, что именно испытывает, такие эмоции для него в новинку, а потому описывать их он не хочет. Даже Гинтоки, который прошёл с ним огонь и воду и наверняка поймёт, если поделиться. Не хочет. Для него это слишком непонятно, слишком странно, слишком… личное. И Гинтоки, понимающе кивнув, оставляет этот разговор. За что Кацура ему безмерно благодарен — друг на то и друг, чтобы не лезть иногда туда, куда не стоит. Его заказ она делает последним — и это тоже негласное правило. Кацура не совсем понимает, почему, но что-то ему подсказывает, что делается это только затем, чтобы он посидел у неё подольше. Она шутит и приветливо улыбается, и он сам не понимает, как начинает улыбаться в ответ, даже не замечает, как уголки рта упрямо ползут вверх только от наблюдения за ней. Она вся в работе — здесь жарится рис, там варится лапша, чуть поодаль стоит бульон, и за всем надо следить. Он искренне не понимает, как эта девушка умудряется успевать всё это одновременно — и это невольно восхищает. — Знаешь, — говорит вдруг Гинтоки, — а она ничего. Может, стоило бы как-нибудь спросить её номер, как ты считаешь? Вдруг сходим на свидание когда-то? Палочка для еды вдруг ломается в руках. Смысл сказанного доходит не сразу. А когда доходит, он медленно поворачивается к старому другу, который с фирменной кошачьей ухмылочкой выжидающе смотрит на него, и тихо, но очень серьёзно говорит: — Если ты это сделаешь, имей ввиду — я тебе этого не прощу. И нашей дружбе на этом придёт конец. — Ты просто нечто, Зура, — ехидно фыркает Гинтоки. — Как до тебя до сих пор не допёрло? Пока ты сидишь и лыбишься ей каждый день, кто-то более решительный давно уже сделал бы первый шаг, между прочим, и он не стал бы спрашивать твоего разрешения или ждать, когда ты наконец-то сообразишь. Я же вижу, как тебя перекосило, когда я об этом заикнулся. Да и она очевидно заинтересована, так почему бы… — Гинтоки, — спокойно, но твёрдо Кацура прерывает поток мыслей. — Оставь это мне, будь добр, это личное. Да и ты не то чтобы большой эксперт по женщинам, если честно. — Может быть, — ничуть не смутившись, согласился он. — С одним майорой у меня дела как-то попроще идут, чем с женщинами, и я не эксперт, тут ты полностью прав. Но кое-что знаю точно — если ты понимаешь, что это взаимно, не теряй времени, делай что-нибудь, чтобы было ясно, что ты к ней серьёзен. Не играй с ней. Женщины не любят три вещи, Зура, — он назидательно поднимает палец вверх с видом умудрённого опытом сенсея, — неопределённость, салат из водорослей и улыбчивых, но сидящих на жопе без действия болванов, особенно если уже имеют какой-то опыт. — Причём здесь салат из водорослей?! И я не Зура! — Да-да, я помню, Зура. Впрочем, дело твоё, я в это лезть не стану. Просто учти — кто-то может оказаться смелее. И не бояться действовать. — Ты только что назвал меня трусом?! — Кацура поперхивается воздухом от возмущения, откидываясь на стуле. Гинтоки с невинным видом хлопает глазами и разводит руки в стороны, профессионально изображая дурачка: — Ну, я этого не говорил, ты сам это сказал. И раз уж ты пришёл к такому выводу, то докажи хотя бы себе, что я ошибаюсь… Зура. Это, определённо, было уже слишком, и провокация Гинтоки стала уже просто обидной, чего Котаро, как уважающий себя самурай, терпеть не собирался. Будь это кто-то другой, давно уже была бы драка, но Гинтоки всё-таки был старым верным другом, и решать конфликт стоило бы как-то дипломатичнее. Поэтому Кацура резко бросает в его адрес что-то вроде «не тебе рассказывать мне, что делать, у самого девушки давно нет», отсекая любые попытки продолжить подначки, и разговор сам собой меняет русло, уходя от опасной темы. Он даже не соображает, что именно они обсуждают. Переключиться не получается. Мысли кипятком бурлят в голове, не давая покоя. Что если Гинтоки прав и он не единственный, кто заглядывается на хозяйку раменной? Что если хозяйка раменной, устав от бесконечных улыбок и переглядок, действительно выберет кого-нибудь более решительного? Дни проходят долго, как резиновые. Он снова и снова репетирует, стоя перед треснувшим зеркалом. И раз за разом терпит неудачу. Элизабет, глядя на хозяина, остаётся, как и всегда, бесстрастной — слишком привыкла к странностям, находясь рядом с ним. — Икумацу-сан, не сочтите за грубость… нет, так не пойдёт, — он качает головой, и отражение повторяет за ним, кривя лицо. — Я будто собираюсь сказать ей что-то обидное. Икумацу-сан, я хотел бы… нет, и так не пойдёт, слишком требовательно. Икумацу-сан, сходите… боже, нет, это совсем плохо. Неужели за всё время я так и не научился общаться с женщинами? — отражение Котаро в треснувшем зеркале скривилось снова, деформируясь ещё больше. Элизабет моргает пару раз, начав шкрябать что-то на табличке. Кацура поворачивается к ней, наблюдая за процессом. — Хочешь дать мне совет? — слегка улыбается он. — Спасибо, я знал, что ты не оставишь меня… да ты серьёзно, что ли? — улыбка тут же гаснет, сменившись гримасой. На табличке, зажатой в толстой лапе, корявыми буквами красуется неровное «Ты так навсегда останешься девственником». Кацура бессильно вздыхает, потирая лоб рукой, и отворачивается от смущающей таблички. — Во-первых, я не знаю, откуда ты этого набралась. Вернее, я догадываюсь, и больше ты с Гинтоки не общаешься, — он поднимает взгляд. — Во-вторых, ты мне не помогаешь. Я ведь серьёзно. Я просто не знаю, как мне сделать первый шаг. Никогда не испытывал ничего подобного. Я так боюсь обидеть её, так боюсь показаться ей грубияном, перейти черту, что предпочту молчать, оставаясь в стороне. Любоваться издалека. Лапа вновь скользит по табличке. Кацура приглядывается, с трудом разбирая каракули — почерк у Элизабет ни к чёрту. «Ты упустишь своё счастье, пока будешь любоваться». — Вот спасибо, — закатил глаза самурай. — Раз ты такая умная, может быть, ты и подскажешь мне, что делать? Скрип карандаша повторяется. «Перестань бояться и начни действовать. Ты же самурай». — Да, действительно. Я же самурай. Я чту кодекс и защищаю своих. И я совершенно не знаю, как общаться с женщинами. «Зайди для начала в рамённую и возьми себя в руки наконец, Зура». — Ты точно больше не общаешься с Гинтоки. «Пускай. По крайней мере, я хотя бы могу сказать то, что чувствую. А ты нет. Тоже мне, лидер восстания». — Постой, ты что, дразнишь меня?! — возмущается Котаро. — По-твоему, я не могу ей признаться?! Хотя нет, знаешь, это глупый вопрос для того, кто несколько дней перед зеркалом репетирует. Но в одном ты точно права. Настоящий самурай должен смотреть в лицо своему страху. «Наконец-то дельная мысль».

***

К полуночи дверь её лапшичной уже заперта, последние посетители выпровожены, посуда вымыта, а заготовки на завтра тщательно подготовлены. Хозяйка, отработавшая очередную тяжёлую смену, в одно движение снимает с головы косынку, и светлые волосы распадаются волной по плечам. Она устало падает на ближайший табурет, с наслаждением вдыхая ночной воздух из открытого окна. Ещё один тяжёлый день позади. Икумацу, не сдерживая стона облегчения, выпрямляет уставшие от стоячей работы ноги, с силой трёт ноющие голени, чтобы убрать такое неприятное гудение в них. По ногам тут же разлетаются болезненные огненные иголочки, заставив поморщиться. Наверное, всё-таки стоит купить те компрессионные чулки. — Знаете, их нужно поднять наверх. Так будет легче, — тихо раздаётся из открытого окна. Икумацу вскрикивает от неожиданности, вскакивает с места, готовая в случае чего обороняться. В женскую ладонь как-то сама собой ложится ручка тяжёлой чугунной сковороды, и она уже почти замахивается, как вдруг узнаёт говорившего. Липкий страх тут же испаряется, перехватившее дыхание возвращается в норму — она знает, что он точно не причинит ей вреда. — Кацура-сан? — рука с поднятой сковородой медленно опускается вниз. — Давно вы не заглядывали. Всё в порядке? Наверное, это должна была быть простая вежливость с её стороны. Но нет. Икумацу вдруг понимает, что действительно волновалась за него, и вместе с волнением в глубине души просыпается вдруг и глухое раздражение, близкое к настоящей злости. Четыре дня, четыре долгих дня он не приходил, не показывался ей на глаза. Заставил переживать. Она ведь и так знает, кто он такой на самом деле и как заканчивают такие, как Кацура. Все эти долгих четыре дня её воображение рисовало жуткие картины, где Кацуру всё-таки вычисляли, предавали казни, а может, и ещё чему похуже. Боялась слушать очередной выпуск новостей, который вечно крутили по телевизору в зале. Боялась услышать, что главный террорист Эдо наконец-то пойман. Боялась ещё раз пройти через то, через что прошла после того, как не стало мужа. И она старалась не думать об этом, сосредоточиться на работе, не давать эмоциям завладеть собой. Старалась быть рациональной. Это помогало. На эмоции ведь не было времени — надо было держаться на плаву. На эмоции не было сил — тяжёлая работа забирала их до последней капли. На эмоции, возможно, даже не было права — она уже была замужем и не была уверена, что после смерти мужа ей позволено испытывать такой давно забытый трепет. И у неё почти получилось бы, если бы спустя четыре дня он как ни в чём ни бывало не заявился после закрытия и заговорил с ней через окно. Ладонь снова сомкнулась на ручке сковороды. Рука отчего-то зачесалась. — Простите меня, Икумацу-сан, — глухо ответил ей Кацура и надвинул шляпу ещё ниже. — Мне стоило… кое-с чем разобраться. Она не была вправе требовать и злиться. В общем-то, их не связывало никаких обязательств и клятв, и даже её очевидные странные чувства к нему этого не меняли. И Икумацу просто сухо кивнула, не отрывая потемневшего взгляда от распахнутого окна. — Рада видеть, что вы в порядке, — вышло почти ровно, она мысленно похвалила себя. — Лапшичная закрыта, так что завтра… — Я здесь не ради собы, — вдруг перебил Кацура. Брови Икумацу взлетели вверх. Всегда старомодно вежливый самурай никогда не перебивал её. И никогда не выглядел таким нервным. — Я хотел бы спросить… Икумацу-сан, у вас бывают выходные? — Странный вопрос для женщины, которая обеспечивает себя сама, — хмыкнула Икумацу. — Нет, конечно. Я открыта каждый день. Почему вы спросили? Кацура быстро выдохнул и повернулся к ней, глядя прямо в глаза. Икумацу показалось, будто она видит в них своё отражение. И будто бы что-то ещё. — Тогда как мне пригласить вас на свидание, госпожа Икумацу? — скороговоркой выпалил самурай и, не выдержав зрительного контакта, тут же вновь опустил полы соломенной шляпы на лицо. В тусклом свете кухонной лампочки было прекрасно видно, как сильно он покраснел от невинного вопроса. Сковорода выпала вдруг из резко ослабевшей ладони с глухим стуком об деревянный пол. Женщина застыла, как вкопанная, быстро обдумывая то, что только что услышала. То, что не думала уже услышать после смерти мужа. С большим трудом, надеясь, что он не заметил, всё-таки снова взяла себя в руки, впрочем, упустив, как уголки губ упрямо ползут вверх. Точно не заметил вдруг загоревшиеся искорки в её уставших глазах. Склонила голову, глядя на него в упор — прямо так, через окно. Упёрла руку с закатанным рукавом в тонкую талию. — Не знаю, господин самурай. Думаю, когда-нибудь мы решим, как с этим быть. Может быть, найдём мне замену на один вечер — когда-нибудь. — А до той поры? — тихо спросил он. — А до той поры я всегда буду рада видеть вас в своём заведении. Соба для вас здесь всегда найдётся.