Цыганочка

На самом деле Макс никогда и не думал ввязываться во что-то, хоть немного похожее на дерьмо, происходящее с ним сейчас. Ну, знаете, вся эта невзаимность, бессонно тревожные ночи, постоянное ожидание малейшего знака, способного подтвердить, что центр твоей вселенной все еще тебя помнит. Пиздец, полный киношных клише и унизительных страданий, не поддающихся контролю. А финальным, завершающим мазком на этом ебанистическом шедевре экспрессионизма была абсолютно идентичная влюбленность Юры. Но в другого человека, ха. В девушку, говоря конкретно. Милую, светлую, с большими глазами и открытой улыбкой. Совсем не про Юру, зависающего в школьной курилке двадцать четыре на семь, просто потому что «по пути», и не для Юры, умеющего натягивать только что-то очень мрачное на себя и на свое вечно, блять, спокойное лицо. Между тем, это лицо было неотъемлемой частью снов Максима. Черные глаза словно наяву каждую ночь касались его кожи ресницами. Просыпаясь, он улавливал остатки призрачных чувств, из раза в раз сожалея о прерванной мечте, где обветренные губы были открыты поцелуям, а чужое тело пробивала волнующая дрожь. Что опять же, блять, не про Юру, далекого даже от того, чтобы посмотреть на Макса дружелюбно, и не для Юры, определившего Максима своим безропотным антистрессом, стерпящим все, включая желчь одинокого подростка. Окей, Смоленский не был «бэд боем» или каким-то мудаком в схожей социальной категории — ему просто было сложно. Сложно приспособиться к выпускным классам, когда друзья детства разбегаются по школам потруднее или попроще, а любимая с пятого класса «девочка» устраивает эмоциональные качели, прыгать с которых больно, а оставаться – тошно. Абрамов это прекрасно видел и понимал. Может, потому и решил сблизиться с одичавшим одноклассником. Два одиночества и все-такое. Намерение было хорошим, логичным и… благим. Естественно оно привело Максима прямиком в ад, выстроенный из обид другого человека на других людей. Макс правда пытался быть выше этого, раз за разом протягивая руку помощи и получая ядовитые укусы в ответ. Он забывался в бесчисленных попытках расшевелить Юру, закованного в надуманные комплексы и страхи, так сильно и так часто, что в какой-то момент стал ощущать себя неполноценным вдали от него. Непонятное, но очень сильное чувство прорастало глубже и глубже. Смешно сказать, но Макс осознал происходящее в до глупости резкий и неожиданный момент: — Максон, че залип? — рука Юры вопросительно замерла над тетрадью с аккуратным конспектом, заставив Абрамова выйти из своеобразного транса. Он только что на полном серьезе «залипал» на четкие движения, на изящные рисунки вен, чернильными полосами разбавляющие бледность кожи, больше, э, пяти (?) минут. Пиздец. Какой пиздец. Тогда-то и стало по-настоящему больно. А еще очень дерьмово, потому что переживания Смоленского начали восприниматься кармой, ебучим бумерангом, бьющим прямо в лоб. Максу казалось, что Юра заслужил быть безнадежно влюбленным, в отличие от него самого. Нелепая ситуация, но так все и было: девочка, играющая с разбитым ею мальчиком, мальчик, вымещающий злость на нем, вроде как единственном оставшемся приятеле, и он сам, тонущий в отвратительных глазах утопающего, которого собирался спасать. Шум из ничего, драма на пустом месте, а что-то внутри жалостно скребло и ныло без перерывов. А потом Юра преодолел себя. Резко повзрослев, попрощался с ядовитой привязанностью, чему не мог не завидовать Максим. Однако, может быть, только возможно, что именно в тот момент у Абрамова появилась небольшая надежда ослабить надоевшие путы. Получить отказ или насмешку, н е в а ж н о, хотя бы просто выговорившись — больше всего на свете он мечтал перестать прятаться. Затем все решилось само собой. Ярко и болезненно, но хотя бы быстро. Опять же, дико тупая история о том, как ебанный (не им, конечно) Юра решил вывести Абрамова на эмоции, а ебучий (никого, кроме себя самого) Макс поддался дешевым провокациям. — Не-а, ты определенно не шаришь, — та же рука поднесла сигарету к губам, вытянувшемся в глумливой усмешке. Смоленский смотрел на него с прищуром, ожидая чего-то. Был осенний вечер, и они стояли вдвоем в школьной курилке, задержавшись после допов. Тригонометрия с горем пополам усвоена, теперь неожиданно альтруистичный Юра намерен был помочь Максиму выучить новую тему. Старую как мир для всех, кроме Абрамова, которому срать на то, как именно вдыхать никотин, если ты просто можешь его вдыхать и, ну, выдыхать. — Бля, Юр, не хочу тебя расстраивать, но как не шарил, так зашарю. Отъебись, — Макс раздраженно закатил глаза на очередные выебоны в свою сторону, бороться с которыми не имело смысла. — Покажи, — Смоленский приглашающе протянул ему сигарету. — Иди нахуй, — насрать, Максиму было насрать. — Я жду, — еще шире усмехнулся этот говнюк. — Жди, — Максу все еще насрать. — Ссыкло, — закатив глаза, Максим выхватил наполовину истлевшую сигарету, агрессивно затянулся и выдохнул почти прямо в губы удивленному Юре. Если бы он только отвел взгляд, нашел в себе силы не смотреть на осточертевшее лицо, окутанное дымом, ничего бы и не случилось, но, конечно же, произошло все, что можно было и даже больше. Макс сломался. Не сдержавшись, он коснулся губ Юры. Мазнул куда-то в уголок слепым поцелуем, уловив странную мягкость и совсем логичный привкус ментола. И не сдержался снова, потянувшись в новой попытке, но уже не нашел перед собой Смоленского в ожидаемой близости. — Ты что, гомик что ли? — занавес. Кажется, эти слова отлично подошли бы для эпитафии на скромной могилке их недодружбы. Дальше… а что дальше? А ничего. Неловкое прощание и постепенное отдаление: разные парты сначала, разные компании и все меньше времени вместе, рядом с человеком, смотреть на которого стало странным и до жути нелепым. А и похуй. Макс забьет и преодолеет. В конце концов, Юре же как-то удалось.

***

Юре было не очень хорошо. Эти три года, проведенные в новом окружении, сделали его увереннее, многое поменяли. Мир, дружба, жвачка и блюющие единороги где-то на заднем плане. Честно, все так и было, пока нерешенные проблемы из прошлого не заявились на пороге его университета. Кто вообще переводится на третьем курсе? В общем ко встречи с Максом Смоленский не был готов совершенно. Их прошлое, конечно, не назвать "кошмарным" сном, но определенная доля неловкости отравляла все воспоминания. Поэтому не стоит обвинять его в решении избегать бывшего одноклассника любой возможной ценой в попытке отложить вынужденный разговор на манящее "никогда". Ладно, может быть, это подтверждало небольшой процент инфантильности, живущий в нем, но Юра себя прекрасно понимал и принимал, так что завалитесь нахуй. Проблемы? Не этого он от жизни хочет. Дайте расслабиться и наслаждаться имеющимся положением дел. Без всякого бреда типа никому не нужных разборок. Однако мироздание Юру явно не любило, иначе он бы не оказался в ситуации, которую так старательно избегал последние пару недель. - Будешь? - естественно они пересеклись в университетской курилке, где же еще. Когда большая часть студентов задыхались от духоты преподов и кабинетов, они стояли здесь вдвоем, и непривычно спокойный Макс протягивал ему сижку. Слишком уверенный для дружбана, которого он имел в выпускных классах. Бля, не в том смысле, конечно. Там у Абрамова скорее непонятные притязания были. Сказать честно, эти самые притязания насмешили Юру тогда, но посеяли множество сомнений, взросших сейчас. Типа почему бы нет, когда да? Это очень странно, но мысль пролетела за секунды, в которые Смоленский выдыхал дым с чужой сигареты. Они оба заметно изменились, стали цельнее и смелее. Может быть, пора избавиться от предрассудков так же, как и от комплексов когда-то? - Цыганочку? - Юра потянулся Максу навстречу.