Померанец

Тягучее бессмертие, смердящее всевластие над демонами, кошмарная проржавевшая цепь проклятия — все безнадежно опоясывало увядшее в агонии тело Адепта. Он опирается об хладный булыжник, в сознании порицая собственные действия незабвенной притчей. Покрытая липким ихором за непростительные поступки рука с меланхолией сжимает нефритовое копье. Кровь щадяще притупляет взросшуюся от длительной бойни усталость, но стоит воспроизвести лишнее движение — она безжалостно прожигает чувствительную кожу, оставляя после себя лишь красные отметины, вскоре окрашенные в черный, покрытые рубцом и превращенные в мнимые шрамы, доселе демонстрирующие свое естество лишь их обладателю. Вскрытые раны берут его рассудок измором, беспощадно разлагаясь и деформируясь в зияющие дыры. Голова приподнимается в болезненном томлении, длинные и сбитые локоны волос, опоясывающие щеки, влагой прилипали к погрубевшей коже. Он с отдаленной грубостью процеживает сквозь зубы мучительный стон. И бард, сидящий на валуне его грехов и грез, лишь страдательно наигрывал знакомую для Якши мелодию. Звуки лиры, доносящиеся до слуха вкупе с собственным сбитым дыханием, наконец успокаивают бьющуюся в сладострастной истоме ненависть. Ненависть ко всему живому, что окружало Защитника. Сначала внутренняя агрессия касалась лишь демонов. Когда их не осталось, омерзительная эмоция охватила все его тело цвилью. Он поддался разложению — Тьма захватила каждую клетку бренного тела. И эта мелодия, которая въелась до мозга костей, каждый раз чудотворно исцеляла гнойные раны, зашивала даже самые жуткие язвы. Но когда бард исчез, Тьма наконец смогла вернуться в свое пристанище. Сяо ждал. Ждал до заходящего солнца, до последнего вздоха всех его знакомых. Ждал даже после прошедшей зимы, которая била своей беспощадностью. И каждый раз, когда его ровняли с землей, когда он, давясь собственной горечью, съедал крупные слои снега, чтобы не умереть от голода, внутри зарождалась надежда и вера: — Может быть, этих страданий хватит, чтобы ты снова вернулся? Он задавал этот вопрос в беззвездную пустоту, оглушая ее своим нещадным криком. Но никто не слышал. Он снова один. И только маска, обжигающая ладони, не покидала его ни на секунду. И Якша ее ненавидел. С собачьей преданностью он ждал, с измывающим скулежом взывал к себе. Но ответа так и не последовало. Бард забыл его. И Сяо обижен, предан, унижен. Нет смысла кому-либо доверять. Нет резона подавать руку помощи. Но чтобы не уподобиться демону, которого Якша ненавидел сильнее собственных мыслей, ему приходится сражаться. За лживых людей. За процветание, построенное на крови его товарищей. За любовь, которой его так и не одарили. За радость, которой Сяо противился. Пока на горизонте его мыслей не появилась она. Одинокая, забитая в угол и испуганная. Она шла, сгорбив спину, а в ладонях, мягких и чересчур гладких, затаилась маленькая шкатулка. — Это все, что осталось от моего брата. — вторила она, обреченно качая головой. И Сяо невзначай лишь хмыкнет, продемонстрировав всю свою заинтересованность. Не в шкатулке. В этой персоне. Она расскажет свою историю, не упустив ни одной детали. А он умолчит о произошедшем с ним. Нечего простому человеку голову забивать, — повторит у себя в голове и с придыхание оттеснит мысли. Но еще раз взглянет в ее глаза, что отливались ржавым оттенком, в отличии от его — блистательно желтых. Но в глазах Сяо — зияющая пустота, окутанная завесой потаенных мыслей, а в ее затаилась искренняя неугасающая надежда. Однажды она завороженно взглянет на деревья, редко растущие в Ли Юэ. Осторожно протянет свои ладони в попытке сорвать странный фрукт. И удивится его необычной форме. — Это померанец. Гибрид мандарина и помело. — отчеканит холодный голос Сяо. Люмин будет смотреть на него долгие минуты, растворившись в неге забытых чувств. — Как цвет глаз моего брата. — И твоих. Она вопросительно посмотрит на Якша, а он лишь изумленно покачает головой. Ослепленная мнимой радостью, возникшей вследствие душераздирающей ностальгии, Люмин разрежет фрукт, поделив на две равные половины. Откусит, сморщившись от горького привкуса, и выбросит неприятную пищу. Они такие же, как изъедающая ее горечь. Играются избытком неприятных чувств, обжигая кончик языка и разрывая натянутое горло. Люмин сожмет свои губы, стараясь не заплакать, и лишь отвернется. А Сяо, попробовавший на вкус кусочек второй половины, изумится ее реакции. Для него фрукт был чрезмерно сладким. Как и ее мягкая улыбка, исчезнувшая в одно мгновение ока. Теперь он ассоциировал ее с померанцем. Для кого-то сладким, для кого-то — чрезвычайно горьким. И когда Тьма снова просыпалась, он вспоминал каждую частичку ее тела. Всепоглощающая ненависть сыпала соль на вскрытую веру, и только одурманивающий померанец в ее глазах зашивал болезненные язвы. Он мучился от жутких кошмаров, пока проклятие распространялось на все живое. На все, кроме нее. Люмин наблюдала, как окружение в одно мгновение погибало, превращаясь в сгусток темной энергии. Сяо не понимал, куда деть всевластную ненависть, и она распространялась на каждую частичку души, находящуюся поблизости. — Я просто хочу, чтобы хоть кто-то страдал так же, как и я. Он выпаливает это прямо в ее замутненные веки. Россыпь стекла осядет на ее взбухшее сердце. Она подавится его отчаянием, заглатывая частички не просветной Тьмы. Страдал так же долго, как и он. Молил о понимании, как когда-то сам Сяо. И потерял все самое дорогое, что есть на свете. Люмин есть что терять. Эти мгновения, своего брата. И Адепта, склоняющего свои колени перед проклятием. И если ей придется стать тем, кого возненавидит весь этот чертов мир, то пусть горит он ярким пламенем. Люмин безжалостно сметет весь сизый пепел. — Я спасу тебя. Он поднимает свои глаза, опустошенные от избытка отчаяния. Она встает, направляя клинок к своему новому сопернику. — Возненавижу. Идя наперекор чувствам, Люмин давится тягостной обидой. Чтобы история закончилась хорошо, ей придется стать главным злодеем. Антагонистом, которого придется победить. — Я стану твоей ненавистью. Буду тем, кто заставит тебя задышать. И если моя Смерть окажется единственным спасением — пусть оно так и будет. Она уйдет, оставляя умирающего в агонии Адепта одного. Так будет лучше. Так будет легче. Сяо выживет. Посмотрит опустошенными лимонно-багровыми зеницами прямо ей вслед и беспощадно завоет, отчаянно протягивая ладони, запятнанные смердящей кровью. Он попросит ее остановиться, не помогать в этой кровавой бойне с собственной Тьмой. Как бы сердце не разрывалось от неминуемых мук, Люмин так и не повернется. Засвербит от истощенного крика в ушах, запульсирует от пронзительного взгляда затылок. Но она подавит всю его веру. Вскоре бесследно растворится в дымке, оставив Сяо в полном одиночестве. Она уже дала себе обещание, бросив напоследок: — Я дождусь вашей мести. Может, тогда ты и поймешь. Вы оба поймете. Впервые в своей жизни он будет взмаливать о Смерти, а не спасении. Долгая жизнь принесла слишком много страданий. Беспощадно изводит тело и душу, лишь бы не вспоминать о всепоглощающей ненависти. Которая теперь нацелена только на нее. На самом деле все пытались его спасти. Но чтобы сотворить это, им придется исчезнуть из его жизни. Надолго? Нет, навсегда. И такое спасение ему не нужно. Однажды он снова попробует померанец. И в этот раз безжалостно разрубит все померанцевые деревья поблизости. Этот фрукт слишком горький, слишком неприятный. Слишком гнилой. И спустя долгие десятки лет, стоя на балконе и наблюдая за беззвездным небом, он встретится взглядом со странным путешественником, взявшим с собой говорящую фею. Он кого-то ему напомнит, но Якша не станет распечатывать остатки воспоминаний, о которых так старательно забывал. Путешественник будет что-то энергично рассказывать, но Сяо не будет слушать. Он пленен его взором. Темным, ржавым, но с искрящейся внутри надеждой. Его глаза отвратительны. Они напоминают ему померанцы. А он их так ненавидит.