в токио не прижилось

в токио не прижилось — город шумно дышал в затылок холодным воздухом, бил по рёбрам небоскрёбами, впивался под кожу оголёнными проводами и ослеплял неоновой лихорадкой под веками. не совпадал даже ритм сердца — токио словно бился в припадке, мерцающий и живой, а у суги сердце едва отбивало 60 ударов в минуту. в токио не прижилось — суга каждый день собирал себя по частям — разбитый и уставший, он тащился с университета, который ему вообще не сдался, тащился по узким улочкам — словно возвращался в свою жизнь, хотя никогда из неё не уходил. иногда так бывает — города не те. люди не те. жизнь не та. коуши чиркает зажигалкой и подносит ее к сигарете — та начинает тлеть, воздух едва заметно пропитывается черникой. суга втягивает дым глубоко — словно он сможет на обратном пути захватить всю гниль из его тела, из его души, из него всего. дым такими свойствами не обладает. жаль. пальцы лениво стучат по экрану смартфона — дисплей загорается, и ярким горят цифры 01:36. может, ну его к черту? от себя не убежишь — сколько бы не пытался. суга знает не понаслышке. и поэтому заказывает билеты до сендая быстро — пока дым уже выкуренной сигареты не успел растаять в предгрозовом небе. он надеется, что уедет быстрее, чем грянет гроза. // — суга? — он ощущает чужое присутствие быстрее, чем видит дайчи. тот стоит позади него — с улыбкой на лице, жизнерадостный полицейский. (и только уголки губ заломлены вниз — словно стараясь скрыть боль — не физическую, а душевную). коуши пусть и не считал университет чем-то супер полезным, но на занятия по психологии ходил исправно. пока не отчислился. — разве ты не на патруле? — коуши тянет недоуменно. он лишь написал, что едет обратно, не указывая ни даты, ни времени. почему дайчи так легко сорвался посреди ночной смены, лишь бы встретить одного давнего друга? — ага. но что мне мешает поехать на захват преступника? — савамура улыбается неуверенно, выстраивая то безбашенное и одновременно хрупкое, что дышало с ними одним воздухом в старшей школе. — это я-то преступник? — коуши принимает все, что даёт савамура — и их игру, словно кто-то нажал «restart». он смеётся, умело пряча печаль на кончиках пальцев — чтобы убить её почти догоревшим фильтром сигареты о нежность кожи. — а кто свалил в токио и даже не попрощался нормально? — савамура возмущается, но наиграно — сам скучал невероятно, но понимал — сугу лучше отпустить сейчас, тот слушать не будет, сделает по своему, осознает последствия своего выбора — и может быть вернётся. — прости, — суга ломается неожиданно — даже для самого себя. гроза не догнала его в изломанном горящими линиями токио, но началась в сендае, в начале весны, когда до следующего сезона дождей ещё жить и жить. (а лучше не—). — это ты прости, — дайчи обхватывает холодные руки своими — такими же ледяными. — ты надолго? — не знаю, — вздыхает суга. — я ничего не знаю, — говорит потерянно. — давай не об этом, — просит. — конечно, — савамура старается словить взгляд шампанских глаз, как в старые-добрые, когда пьянило и было так легко и весело от чужого взгляда. сейчас он видит только затянутое облаками небо на рассвете — когда просыпаешься и уже знаешь, что не хочешь жить этот день. — пойдём. дайчи тащит его подальше от жёлтой полосы, которую переступать нельзя, тащит дальше от тихих скоростных поездов, под которые кинуться — секундное желание в потерянном взгляде. он тащит его в тихую ночь, в полицейскую машину — патрулировать пустые улицы, говорить о случайном, о старом и о забытом. дайчи тащит его в жизнь, и суга не сопротивляется. — ойкава недавно заглядывал, — дайчи смотрит краем глаза, наблюдает за реакцией. — спрашивал, как ты. — и что ты ответил? — суге правда интересно — потому что пять лет прошли в тишине, без попыток связаться — зачем? — правду, — дайчи пожимает плечами. пять лет академии совсем не изменили его — зачем менять то, что уже и так идеально? — позвони ему, он волнуется. коуши улыбается краем рта — в итоге ему все равно пришлось бы это сделать. он правда не знал — почему все так волнуются за него? он совсем не стоит того. — кстати, — дайчи выруливает аккуратно, как и подбирает следующие слова, — я просил кенму иногда следить за тобой. ну знаешь, чтобы знать, что ты живой. сугавара в очередной раз чувствует вину — она змеями сворачивается под кожей, греется у впадинки ключиц. но вместо очередных извинений он задаёт вопрос: — почему сам не поинтересовался? — ты ясно дал понять, что не хотел быть хоть как-то связан с прошлой жизнью, — в голосе дайчи упрёк, он посматривает на сугу в зеркало дальнего вида. — я думал, что любое сообщение из прошлого ты бы проигнорировал. коуши молчит долго — на самом деле думая о том, что хотел бы, чтобы кто-то угнался за ним, чтобы как в фильмах — перед самым краем схватили за руку, удержали, сказали, что не могут без него. чтобы попросили остаться — возможно, он бы это сделал, но. но никто не погнался, не остановил. не попросил. — верно. зачем ворошить то, что уже мертво, — коуши переводит взгляд с зеркала, где встретился с чужими темными глазами, на окно полицейской машины. сендай за стеклом все такой же тихо-мёртвый, редкие круглосуточные магазины мерцают неоном, идут помехами, автоматы с напитками ярко горят среди ночной тишины. сугавара скучал. — и все же — ты здесь, — савамура наконец-то говорит то, что все это время висело между ними невысказанным, тяжёлым. больным. — и все же — я здесь, — коуши вторит ему, не отрывая взгляда от мира за стеклом. такого родного, знакомого ему. спокойного. почему он сбежал? — почему ты вернулся? — вопрос вторит в голове — савамура не ждёт, не виляет, не хитрит — задаёт его в лоб, вспаривая кожу, вытягивая из вен нити прошлого. медленно, разрывая, он пронзает внимательным взглядом, не давая даже шанса соврать, сбежать, скрыться. так, как не сделал тогда. и о чем жалеет до сих пор. и все же — дайчи изменился. — а ты не хотел бы этого? — у коуши шипы торчат из тела раздробленными костями, вспарившими мягкую кожу. он переводит взгляд на савамуру. — не начинай. — прости, — суга пожимает плечами, и далёкие вспышки молний мелькают в зеркале дальнего вида. гроза увязалась за ним с самого токио — отвратительно живого, в отличие от сугавары. коуши привык сбегать — от вопросов, от мира, от себя. он игнорирует савамуру, обхватывая себя руками — вина струится по венам, и от неё никуда не убежать, сколько бы не пытался. она серебром просвечивается сквозь тонкую кожу запястий, ловит отблески неона в тонких коротких шрамах, и коуши задыхается. — все хорошо? — савамура стал внимательней — он взглядом цепляется за приоткрытые в попытке незаметно глотнуть побольше воздуха губы, и съезжает на обочину. раньше бы — поцеловал, постарался бы отвлечься, но сколько можно сбегать? — давай выйдем. суга кивает и открывает дверь машины — ночной воздух заставляет судорожно открыть рот и глотнуть как можно больше воздуха. дым не справился с гнилью внутри — так может воздух чего-то родного сможет? дайчи оказывается рядом — кладёт руку на плечо, приваливаясь рядом на машину. он гладит спину, и суга закрывает глаза. хочется тепла. в шумном токио он чувствовал только холод. — обнимешь? — коуши спрашивает — хотя раньше лез в тёплые и крепкие объятия сам, не спрашивая. многое изменилось. савамура не отвечает — притягивает его к себе, заключая в объятия — совсем не такие, как раньше. в те времена — словно весь мир ему принадлежал, и суга ему принадлежал — и никто не спорил с этим. сейчас — страх спугнуть, обнять так крепко, что сломанные собственными чувствами ребра захлопнутся в клетку. страх привязать к себе, страх опять потерять — суга принадлежит только себе. коуши прижимается ближе — в кольце из сильных рук тепло, как не было тепло никогда. горячо, когда обнимались между поцелуями на крыше школы, раскалено — когда вжимались телами друг в друга. но не тепло. чужая рука впутывается в серебряные в свете луны волосы трепетно, губы ласково касаются макушки. сугавара почти плачет. — почему ты вернулся? — савамура задаёт вопрос ещё раз, знает — больно, знает — ранит, но не задать не может. хочет услышать — «из-за тебя», хочет увидеть, что нужен суге. как и суга — ему. дайчи жил все это время счастливой жизнью полицейского — едва окончившего академию, сверкая широкой улыбкой, он пытался держать эту маску каждый день. сейчас маска спадает с его лица, ранит осколками руки, что пытаются собрать ее заново. боль меняет людей. — я не знаю, — коуши выдыхает это тихо — тише, чем шипит на минимальной громкости радио в машине. холод ползёт по коже, собирается мурашками у позвонков, и суга прижимается теснее, пряча костяшки пальцев, уже давно не прикрытые тейпом, в чужих руках. — я словно астронавт, который потерял последнюю нить с планетой и вынужден парить в мёртвом космосе, пока не вдохнёт последний кислород, — усталые глаза жмурятся, пальцы впиваются в ладонь. ощущение собственной потерянности давит на грудную клетку. между ними — красными нитями тянущееся прошлое сквозь годы и города, уютное и шаткое теперь, созданное одним сообщением «я возвращаюсь». между ними — понимание друг друга с одного взгляда, с одного тихого вздоха. дайчи поверить не может, что эти пять лет ушли на осознание собственной жизни, у суги — на осознание себя. токио — яркий, холодный, медленно умирал в неоновом свете шумных улиц, дышал загнанно и словно из последних сил, пока коуши везде искал себя. жаль, не нашёл. — я скучал за этим. скучал за тобой. коуши смотрит на дайчи, но тот не отвечает взглядом на взгляд. в расслабленной позе чувствуется нервно сжимающая рука и едва поджатые губы — волнение закрадывается в уголки глаз, заставляя часто моргать. суга молчит — переводит взгляд на небо, смотрит долго-долго, упивается холодным светом сириуса. чужая рука такая же холодная, коуши уже не чувствует кончики пальцев. луна поднимается всё выше и выше, пока дайчи не начинает хмуриться и кусать губы. и тогда сугавара тихо отвечает: — я тоже. словно боится сказать это вслух. словно боится признаться самому себе, что и ему можно скучать за кем-то. что и ему можно чувствовать, жить, наслаждаться. словно он боится признаться себе в том, что он этого заслуживает. — вернёмся обратно в машину, — дайчи не может согреть чужие руки, но уже внутри включает печку, наблюдая за ними — пальцы кажутся ещё тоньше, чем раньше. они молчат некоторое время, пока тишина разливается вокруг — ночь все ещё длинная и тихая. коуши печатает сообщение, стуча пальцами по экрану и не попадая по буквам — холодно. кому: ойкава 4:46 я вернулся рядом высвечивается «прочитано», проходит пара моментов, прежде чем приходит ответ. от кого: ойкава 4:47 блять ты— от кого: ойкава 4:47 иди нахуй от кого: ойкава 4:49 я рад возможно, позже стоит забежать к ойкаве, выслушать его крики, покивать вместе с иваизуми, попросить прощения — у обоих. дальнейшая жизнь уже не кажется такой пустой — даже без полного понимания того, что делать дальше, коуши чувствует, как понемногу оттаивает — в чужих руках, что сжимали его несколько минут назад. возможно, теряться не так уж и плохо, если есть к кому возвращаться. — могу я… могу я поцеловать тебя? — савамура прерывает затянувшуюся тишину, косится на коуши, не зная, чего ожидать. возможно, суга вернулся не за этим. возможно, ему это больше не нужно, возможно, он скоро ускользнёт обратно — в холодные объятия токио. возможно, но пока дайчи хочет согревать его. коуши едва улыбается, кивая. словно не было пяти лет молчания, словно не было слез по ночам и мыслей «а правильно ли я всё делаю?». сейчас, смотря в прошлое, суга знает — все хорошо. эти пять лет изменили не только его, но и савамуру. изменили их отношения — но от этого они не стали хуже. всё в порядке. всё, что происходит — это жизнь. а от неё не сбежать. (суга уже не хочет). дайчи тянется к нему, останавливаясь возле рта. словно давая шанс — откажись, пока не поздно. откажись, если собрался опять убегать — я не переживу ещё пяти лет неизвестности и боли. откажись — если не готов принять меня. потому что я готов принять тебя. суга выдыхает в поцелуй, касаясь чужих губ. они все такие же — немного искусанные, тёплые, твёрдые. дайчи вздрагивает — за пять лет он целовался с парнями и с девушками, но ни один поцелуй не ощущался так — словно ему доверяют весь мир и всего себя. доверяют, но не отдают — савамура теперь понимает разницу. суга принадлежит лишь себе — и в этом его слабость. поцелуй из мягкого и тёплого превращается в горячий — чужие руки скользят по бокам, оглаживая, губы переходят на скулы, а после вниз — на шею. коуши едва вдыхает, дышит тяжело, тянется в ответ, — как он, оказывается, скучал. — где ты остановишься? — сквозь поцелуи спрашивает савамура. — если ещё не знаешь — можешь у меня жить. — я не против, — коуши готов где угодно — дом не в месте, а в человеке. и иногда только уйдя, можно это понять. поцелуи не прекращаются ещё долго — до самого рассвета, дребезжащего впереди. в машине жарко, возбуждение едва удалось снять — тело, дорвавшееся до чужого, требует большего. коуши хмыкает, что ещё никогда не отсасывал в полицейской машине — дайчи чувствует эту фразу сполна. они ласкают друг друга, насколько это позволяет теснота пространства, и этого недостаточно, но у них впереди ещё много времени, которое можно провести вместе. когда суга кончает от чужой руки — савамура ухмыляется. солнце поднимается над горизонтом, когда они убирают все следы — салфетки аккуратно складываются и выбрасываются. — домой? — коуши вздрагивает от того, как по родному звучит никогда не произносимое «домой». им потребовалось пять лет, чтобы понять это. — ага. усталость резко оседает на плечи — сказывается ночь без сна — сначала в поездке, а после и в разговорах, и в ласках. суга засыпает под мерный шум радио — едва заметно играет какая-то популярная песня. в машине тепло и уютно — так не ощущалось уже пять лет.