Stay with me tonight

      Седрик никогда не был алкоголиком или пустым прожигателем жизни. В его сердце, что за долгие годы почернело, покрывшись коркой нетающего льда, было слишком много боли, слишком много невысказанности и воспоминаний, что медленно, но верно отравляли его душу, лишая смысла для существования. Те, кто отвернулся от него, считая предателем, скажут, что смысл как раз-таки есть, ведь борьба с захватчиками еще не окончена, но Седрик знал ее исход, предвидел еще до того, как самых отчаянных и прославленных командиров Врихедда отдали на съедение червям. Видения, непрошенные и нежеланные, превращали и без того полную разочарования и горьких воспоминаний жизнь в один сплошной беспробудный кошмар, однако кого волнует чужое горе. Minteoir  — так теперь звали некогда отличного следопыта и хорошего бойца свои же соплеменники, которому более не было места среди них. Он идет по столь полюбившемуся ему лесу, дарующему легкую иллюзию душевного спокойствия и равновесия, не разбирая дороги, ибо без цели и путь неважен, но тут он слышит знакомую мелодию, что уводила за собой и проникала в самую душу, прекрасно зная, кто этот таинственный менестрель, скрывающийся в сердце чащи. — Ceadmill, beadorince. [Здравствуй, лучший из воинов] Слишком претенциозно и нелепо звучит подобное обращение, ведь в ответ светит лишь узреть презрительную ухмылку, но Седрик не обращает на это внимания. Или делает вид, что не обращает. Он выказывает дань уважения тому, кто теперь ведет их народ, ступая аккуратно и не делая резких движений. — Gar’ean, minteoir. Te va a mo woed.[Осторожно, предатель. Ты ступаешь по моему лесу] На лице Иорвета застывшая маска ехидства и отвращения, но Седрик никогда не интересовался тем, что лежит на поверхности воды. Главное, что в глубине. Да и к кому испытывал отвращение атаман ганзы? К бывшему следопыту, которого он стабильно грозится пристрелить каждую их встречу и не делает этого, или же к самому себе и той жизни, которую вынужден волочить здесь, в богами забытом месте. Окружающая действительность уже даже не жалкая пародия на прошлое величие их расы, скорее насмешка судьбы, и винить Седрика за некогда принятое решение смысла нет. Но признание этого не делает обиду менее горькой, а воспоминания менее яркими. В конце концов, у эльфов слишком хорошая память. Седрик слишком долго смотрит на Иорвета, слишком пристально разглядывает, и тот все-таки откладывает флейту в сторону, вопросительно изогнув бровь. — Que? [Что] — Me tearth aep fuar, que es inne do laest. [Меня тревожит холод, что поселился в твоем сердце] Иорвет вновь кривит губы в усмешке, но ту печаль, что затаена в его сердце способен распознать и слепой. Когда-то давно он рассмеялся бы, так по-ребячески запрокинув голову и прикрыв прекрасные зеленые глаза, или подошел бы совсем близко, едва касаясь носом чужой щеки, и отпустил бы какую-нибудь шутку, вгоняющую старшего товарища и наставника в краску, но теперь он молчит, будто совсем не осталось слов для того, кто когда-то согревал его своим телом в холодные зимние ночи. — Esseath ghnath. [Я в порядке] — Seafoid. [Чушь] Зеленый глаз распахивается в удивлении, когда Седрик решает испытать судьбу. Он идет ведомый острым запахом одиночества и отчаяния, подобно волку, что взял след израненной косули, и когда его холодные пальцы касаются чужого лица, из груди Иорвета будто бы слышится вздох облегчения. — Esseath riachtanach aineas. Ghlacadh va me a earm. [Тебе нужно отдохнуть. Возьми меня за руку] Седрик знает, он чувствует жажду в чужом теле, что изголодалось по теплу и нежности, по касаниям и ласке, несравнимой с тем животным порывом, когда какая-нибудь альтруистка, вдохновленная рассказами о славе своего бригадира, решает ублажить его в тени какого-нибудь дерева, ничуть при этом не отличаясь от тех девок, что нашли себе пристанище в местном борделе. Седрик улыбается, когда Иорвет не просто берет его за руку, а ведет эту руку себе за ворот рубахи, прижимая к своей шее как раз у линии роста волос. — Do peaht es fuar, — шепчет бывший партизан, притягивая лицо скоя’таэля ближе и опаляя горячим пряным дыханием столь желанные чувственные губы, — ach faoi peaht do his mibil. [Твоя кожа холодная, но под ней ты весь горишь] Он скользит пальцами по чужой щеке, плавными движениями следуя уродливой линии шрама, что скрывался под грязной алой повязкой, будто бы невзначай касается полных губ, с трудом подавляя в себе желание проскользнуть в горячий плен рта и почувствовать вновь это приятное и ни с чем не сравнимое прикосновение юркого языка к своей коже. Иорвет трется о ласкающую руку, словно вечно гонимый брошенный пес, которого наконец кто-то потрепал по загривку, прикрыв глаза от удовольствия, когда Седрик утыкается носом ему в висок, всей грудью вдыхая столь знакомый пряный запах кожи и леса. — N’aen aedwiim, — Иорвет облизывает пересохшие губы, смело встречая прямой вопрошающий взгляд, в котором читался как душевный голод, так и физический. — Hel’ess leis me. [Не уходи. Побудь со мной] — Maith. [Хорошо] Они скрываются в пещере под водопадом, укрытые от посторонних глаз темным ночным покровом, под молчаливое понимание старого леса, что никогда не выдаст чужих секретов.