Дадли Дурсль и загадки Хогвартса

Хогвартс просыпался в мягком утреннем тумане. Башни едва различались сквозь сизую вуаль, словно замок ещё не решил — быть ли ему настоящим или остаться сном. На рассвете, когда ученики Первого курса Когтеврана собирались на свой первый урок Трансфигурации, один из них брёл по коридору, задрав подбородок и глядя исподлобья. Его круглые плечи подрагивали при каждом шаге — то ли от нервов, то ли от желания кого-нибудь боднуть. Дадли Дурсль. Он шел последним. Как всегда — не для того, чтобы отставать, а чтобы видеть спины. Он давно усвоил, что гораздо спокойнее, когда все впереди. Так не ткнут в бок исподтишка. Так ты сам выбираешь, кого толкнуть — и когда. Он уже знал, что магия вокруг него живая. Она не поддаётся силе, как качели или футбольный мяч. Тут кулаком ничего не добьёшься. Это злило. Урок Трансфигурации проходил в высоком, прохладном зале с окнами, пропускающими блики света сквозь пыль веков. На столах лежали перья, иголки и старые пуговицы — предметы, казавшиеся незначительными. Но Макгонагалл только строго подняла бровь — и перо стало серебряной булавкой. — Ваша задача, — произнесла она, глядя поверх очков, — не просто заставить предмет подчиниться, а понять его суть. Магия — это не команда. Это приглашение к переменам. Дадли хмыкнул. — Перемены? Махнул палкой — и готово. Чего уж там. Кто-то фыркнул. Макгонагалл прищурилась. — Мистер Дурсль. Полагаю, у вас богатый опыт обращения с волшебством? — Нет, но я знаю, как работает сила, — буркнул он. — Или нет? Макгонагалл подошла к его парте, тихо. Он резко опустил глаза. — Сила, — мягко сказала она, — может многое. Но волшебство, настоящее волшебство, требует уважения. И терпения. Она склонилась к его перу, коснулась палочкой. Перо дрогнуло… но не изменилось. — Смотрите внимательно, — прошептала она. Дадли замер. Она провела палочкой снова — медленно, будто лаская воздух. И перо стало серебром. — Теперь вы, — сказала она, чуть улыбнувшись. Он взял палочку. Удивительно, но в тот момент он вдруг захотел — не доказать, не победить, а понять, как она это сделала. Он взмахнул неуверенно… — Mutatio… Перо дрогнуло. Изменилось. Совсем немного, но стало плотнее, светлее. Он почти почувствовал, как оно слушается. Макгонагалл кивнула. — У вас получилось. Почти. — Почти? — буркнул он, но уже без злости. — Почти — это уже начало. И — впервые — она положила руку ему на плечо. Легко. Почти незаметно. — В Хогвартсе это многое значит. И ушла дальше, к другим ученикам. Дадли сидел, глядя на своё почти-серебряное перо. Рука её будто оставила тепло. Он смотрел, не веря: ему не сделали выговор, его не унизили. Ему помогли. Без подвоха. И в нём что-то дрогнуло. Тепло. Как если бы кто-то разжал сжатый кулак внутри груди. На следующий день после провального, но всё же обнадёживающего урока трансфигурации, Дадли встал у длинного ряда метёл на заднем дворе замка. Их было ровно столько, сколько учеников. Солнце щекотало щеки, но настроение у Дадли было мрачным — он ненавидел, когда не получалось с первого раза. — В руку! — скомандовал он, глядя на метлу, как на дерзкого соперника. Метла не пошевелилась. — Я сказал, в руку! Та лишь вздрогнула и ударила его по запястью. Сзади раздалось сдавленное хихиканье. — Она не любит, когда на неё орут, Дурсль, — подала голос тонкая девочка с короткой косичкой и язвительным лицом. Дадли обернулся резко, уже почти скривив губы в своей обычной усмешке, но сдержался. Вместо того чтобы съязвить, он опустил взгляд на метлу и, чуть тише, но всё ещё с нажимом, повторил: — В руку… пожалуйста. На этот раз метла неспешно поднялась и легла в ладонь. Он даже не понял сразу, почему по спине пробежал холодок. Кажется, он впервые сказал «пожалуйста» в своей жизни. И это… сработало? Преподаватель — скуластая ведьма в узком сером плаще — подозвала их к себе: — Никто не взлетает, пока я не дам команду. Метлу держим крепко. Ноги — по обе стороны. Когда подниметесь, держите равновесие, никуда не сдвигайтесь. Если кто-то посмеет дурачиться — я вас самолично вниз стяну, и без подушки. Дадли слушал внимательно. Так внимательно, что пропустил момент, когда все уже встали, и поспешно забрался на метлу, как учили. Её древко было неровным, воняло чем-то травяным, а щетина внизу распушилась, как у потрёпанной швабры. «И это называется транспорт?» — подумал он, но вслух не сказал. — На счёт три — взлетаем. Один, два, три! Метла вздрогнула. Он напрягся, и — подскочил в воздух. Низко. Едва ли на полтора метра. Остальные уже плавно поднимались вверх. Кто-то сделал круг, кто-то начал рыскать в воздухе, а его метла дрожала, будто боялась упасть обратно. Он закусил губу, выровнял спину, вспомнил, как Макгонагалл объясняла: «не силой, а намерением». И тогда, осторожно, с тихим, почти шёпотом, сказал: — Полетели… просто вперёд. Потихоньку. Метла послушалась. Сначала едва-едва. Потом — чуть быстрее. Он сделал полукруг над полем, боковым зрением заметил, как его собственная тень скользит по траве. В груди защемило. Он не ожидал, что это… так приятно. Свобода. Воздух. Ветер в ушах. Он почти закричал от неожиданной радости. Но сдержался. Сел обратно на землю первым, даже чуть раньше команды. И молча убрал метлу. Пока остальные болтали, обсуждали, кто как взлетал, кто чуть не врезался в стену — он стоял в стороне, руки в карманах. А в голове у него уже вертелась мысль: — Если даже я смог… Гарри точно справится. Он просто не знает как. Но теперь я знаю. И в тот же вечер, за ужином, он почти не ел — придумывал, как передать всё, что понял. Тихо. Без имени. Так, чтобы Поттер ни за что не догадался. Вечером, после ужина, он сидел в углу общей комнаты Когтеврана. Никто не мешал ему — он был слишком "неулыбчивый", чтобы к нему подходить без причины. Он достал старую пергаментную трубочку. Папа ему как-то говорил, что "инструкции — для слабаков", но теперь он смотрел на пергамент иначе. Он взял перо, чернила и начал рисовать. Сначала — метлу. Потом — фигурку мальчика. Затем — стрелочки: как сесть, как держаться, как взлететь. Он колдовал над пергаментом почти час, шепча заклинания, которые нашёл в библиотеке. В итоге рисунок ожил: мальчик плавно взмыл в воздух. Метла под ним подрагивала, будто живая. Он добавил фразу: > "Не думай. Почувствуй. Она уже знает, чего ты хочешь." И подписал: — Для Гарри Поттера от T. Он не знал, почему подписал именно так. Может, чтоб не догадался сразу. А может — чтобы если и догадался, то понял: это важно, по-настоящему. Он подошёл к входу Гриффендора и привязал записку с рыжему коту подруги Гарри. Он знал, чей он, однажды подглядел в поезде. И ушёл, никем не замеченный. Утром Гермиона принесла письмо Гарри. Он долго смотрел на него, не веря. Никто в замке ещё не присылал ему писем. Развернув, увидел рисунок — и он ожил. Мальчик на метле, стрелки, плавные движения. Всё было ясно. И надпись… Он прочитал её несколько раз. Потом снова. Он не знал, кто это. Но в груди вспыхнуло что-то тёплое. Кто-то поверил в него. Кто-то не хотел, чтобы он упал. На уроке полётов мадам Хуч сурово строила всех. Метлы звенели, как струны. Гарри встал. Сказал: — Вверх! Метла взмыла в руку. Он сел — и вспомнил: "Она уже знает, чего ты хочешь." И в этот момент он взлетел. Легко. Почти невесомо. Да, его трясло из стороны в сторону, но он вспоминал раз за разом текст из записки и полет становился удачнее. Он обернулся. В общем коридоре, где, казалось, никого не было — стоял Дадли. Подглядывал. И увидев успешный полет Гарри, заметил, что уголок его губ, приподнялся в пол-улыбке. Мельком. Он испытал гордость за кузена и был рад, что его помощь пригодилась. Потом Дадли исчез в коридоре, пока другие не заметили его.