let it fall

Сяо глупо хлопает глазами в надежде, что для того, чтобы сохранить это в секрете между собой и воздухом, достаточно было отвернуться. Адептам непозволительно глупо хлопать глазами, это может дерьмово сказаться на репутации непобедимых страшил. Спотыкаться об тупые каменные ступени и падать, распластавшись во весь рост на холодном базальте, тоже. Один из непобедимых страшил — злость клокочет в нём, на собственную невнимательность, — прямо сейчас занят тем, что резко вскакивает, грациозно, но в своей злобной манере, приземляясь на обе ноги, склонив корпус вперёд. От Путешественника позади него не раздаётся шуршания, соответствующего его поступи. Сяо строит самое страшное лицо из всех, что он припас за десятки веков, и оборачивается к Итэру. Итэр пугает. Он просто смеётся — громко и заливисто, и Сяо в голове подмечает, что Путешественник впервые делает это в его компании, за всё их долгое совместное путешествие. Его смех тёплый и мягкий, и Адепт едва справляется с желанием ткнуть в это нечто пальцем, чтобы проверить, действительно ли оно настолько мягкое и реальное. Они встречаются взглядами всего на секунду. Но Итэр смеётся лишь громче, положив руку поперёк своей груди и согнувшись. Ох, точно. Лицо Демона наверняка выражает максимальную глупость, непристойную бессмертному существу. Сяо рычит, хоть и без угрозы. Путешественник Путешественником, но смеяться над подобными Сяо опасно для здоровья и ментального, и физического. И пусть его смех окутал его в тепло, которое он не может объяснить. Это не спасёт его от постигнущей его кары. Итэр жмурится. Его лицо прекрасно в этой эмоции, это может стать проблемой. Поэтому Адепт берёт дело в свои руки, опозорившись дважды за минуту. Хуже уже не будет. — Тебе стоит прекратить, — глухо сипит он. Смех Итэра затихает. Сяо чувствует глупую пустоту внутри. Ему нужно вернуть его. Он хочет вернуть это. Не стоило ему связываться с людьми — они заразны в своей глупости и эмоциональности. Демон уже поражён, и от глупости нет лекарства. С эмоциями он разберётся как-нибудь позже. Например, после того, как единственный свидетель его позора больше не сумеет сказать ни слова. Естественная мысль вызывает отторжение. — Хорошо, — сразу сдаётся Итэр. — Я унесу твою тайну в могилу. Сяо непонимающе хмурится. — Я не доверял тебе ни одну из своих тайн. — Верно, — кивает он, и в его глазах ничего невозможно прочитать. Адепт уязвлён. — Но никто от меня не узнает, что ты можешь быть таким забавным, я обещаю. То, с какой комичной серьёзностью Путешественник произносит это, будто даёт клятву на крови под лунным светом, вызывает раздражение. Сяо раздражённо фыркает. — Нам стоит двигаться дальше, — бросает он и уходит вперёд. Он не оглядывается, чтобы посмотреть, идёт ли Путешественник следом; шуршание травы и гравия под его ногами сообщает Адепту, что Итэр следует за ним. Следует дальше и дальше, без конца и сомнений. Сяо становится настороженнее; он прислушивается к чужим фразам и к дыханию в беспокойном сне, он приглядывается к чужому лицу и рукам, когда его не видят; и если через пару недель он знает, что Итэр не улыбается чаще двух раз за день, много молчит и встревоженно дёргается во сне на каждый выбивающийся из общей картины шорох рядом, то это только плоды его природной наблюдательности и острого зрения. Причина только в этом; но не это его интересует. Сяо больше не слышал его смеха. И если какие-то причины его и интересуют, то только те, которые могут объяснить отсутствие странного звука, издаваемого человеческой гортанью. Странного, потрясающего звука, в котором хочется укрыться и уснуть спокойным сном. Едва эта мысль заканчивает звучать в его голове, Сяо перестаёт думать. Через какое-то время Итэр переводит на него взгляд — Адепт почти слышит его беспокойство, чёрт бы побрал его эту невообразимую инопланетную способность к проницанию. Чертовски мешающая штука. Демон показательно отворачивается, не давая диалогу на эту тему и шанса родиться. Человеческие чувства очень глупые, решает он в очередной раз. Он не хочет иметь с ними ничего общего. Не в этой жизни и ни в какой другой. Костёр мерно трещит. Паймон давно забралась в палатку, безответственно оставленную в пещере ушедшим Альбедо. Теплее не становится, даже когда Адепт раздувает огонь при помощи Анемо. — Иди отдохни, — нарушает тот тишину. — Я буду здесь. Итэр молча мотает головой из стороны в сторону. Его плечи изредка вздрагивают, словно он подавляет дрожь, а ладони завёрнуты в подол плаща. Сяо поднимает на него грозный взгляд. Обычно это срабатывало. — Тихо, — констатирует Путешественник. — Сейчас спокойно. Сяо не понимает человеческих чувств. Сяо хочет раздробить каждый ночной кошмар Путешественника в пыль, лишь бы не слышать глухую печаль, вмёрзшую в гортань. Сяо вздыхает. Он хочет что-то сказать, чтобы заполнить гнетущую тишину, возникшую после этих слов, но не может ничего придумать. Неловкость заставляет прокалывать кончики его пальцев. Налетевшее на его разум желание коснуться плеча Итэра этими самыми пальцами он списывает на холод. — Тебе нужно отдохнуть. Если свалишься с горы, никому от этого не станет лучше. Итэр встаёт, и не вытянувшийся во весь рост он кажется кляксой. — Пожалуйста, позаботься о нас, — произносит Путешественник, без кивка, и забирается в палатку. Заботиться о безопасности людей — одна из немногих вещей, в которых Сяо достиг совершенства. Мороз лижет кожу, и ладони над костром добавляют его ощущениям только гротескности. За ночь крики чудятся ему несколько раз, но это не то, с чем он бы не мог справиться. Даже если ему пришлось трижды заново зажигать огонь из-за того, что он подрывался к палатке. В этот момент к списку интересующих причин добавляется и та, которую он не может даже назвать. Причина, по которой вот это. Ещё через несколько дней Сяо приходит к поразительно простому, абсолютно нереальному выводу: ему нужно сделать так, чтобы Итэр смеялся. Если он не выполнит эту миссию успешно, он может складывать свои полномочия Адепта, потому что человечество будет защищено не в полной мере. И плевать, что Итэр, возможно, и не человек вовсе. Сяо тоже, не ему об этом судить. Сяо не думает над этим слишком долго — скорее, совершенно не думает, и это первый звоночек, о котором он должен был бы забеспокоиться, не будь все его мысли заняты потягивающимся Итэром. Никаких походов на Драконий Хребет без огромного вороха одежды больше. Его план прост как камень, заточенный водой: единственное, что заставило Путешественника издать тот потрясающий звук — его нелепое падение, в дополнение к которому шло абсолютно тупое выражение лица. То, что оно было тупым, он признал только сейчас (до этого предпочитая игнорировать то, что его лицо может быть тупым, потому что лица Адептов должны быть серьёзны, как сами контракты Моракса). Боль может заставить людей испытывать радость. Это противоречие режет его мысли, но это Путешественник, а боль от падения для Сяо, израненного веками, просто секунда в бесконечном течении звёзд на небе Тейвата. Он не может заставить себя упрекнуть мальчишку, потому что его собственное желание услышать смех Итэра снова рожденно гнусным эгоизмом, укрепившимся в нём за последнюю пару недель. Его взгляд падает на развевающиеся распущенные волосы Путешественника, и даже если его лицо остаётся ничего не выражающей маской, отвлекает его от этого зрелища только громко зевающая Паймон. — Доброе утро всем, кто собирается собрать все сокровища этого ужасного места, а вашим постным, — она тычет пальцем в их сторону, бренча в полёте, — лицам только посочувствовать. Сяо и Итэр переглядываются; ничего странного в чужих лицах они не находят. — Если мы оставим её здесь, никто не узнает, — предлагает Сяо. — В какой-то прекрасный момент на твою голову упадёт вершина этой горы, и Паймон скажет, что так и было. Адепт со всем скептицизмом смотрит на летающее существо. — Ты её переоцениваешь. — Она просто не голодная. Момента лучше, чтобы заурчать, желудок Путешественника выбрать никогда бы не сумел; Сяо приподнимает бровь. Итэр жмёт плечами. — Человеческий организм издаёт странные звуки постоянно, верно, — без вопроса. Итэр усмехается; ему ли не знать о странных звуках. — Ты не слышишь себя со стороны, когда ты карабкаешься, — комментирует Итэр. Итэр не будет это комментировать дальше, потому что это вообще-то противозаконно, и Цисин точно стоит что-то сделать с этим. Запретить Сяо карабкаться по скалам, например. Обозначить нахождение рядом с ним в эти моменты как травмоопасное действие. Да, именно так. Итэр чувствует капельку самодовольства, когда Сяо с немым вопросом продолжает смотреть на него, который не собирается ничего объяснять. Паймон замечает шпажки с жареным мясом, и шума становится в миллионы раз больше. Получивший и свою порцию еды, Итэр выглядит довольным, и Сяо полностью считает это своей заслугой. Сяо просто было скучно под утро, он не может опускаться до безделья. Время, отошедшее под завтрак, Демон использует как возможность продумать свой план "Позорься до конца или умри". Он просто подождёт подходящий момент и сорвётся с не особо высокого выступа, упав с глупым лицом. Правильно? Это заставит Итэра засмеяться, как любая боль заставляет смеяться остальных людей, и оба будут в выигрыше. Сяо сможет хорошо себя почувствовать снова, и Путешественник, грустный большую часть времени (никто бы не заметил, если бы не приглядывался столько, сколько этим занимался сам Сяо) и молчаливый, сможет повеселиться. Но что-то идёт не так, ровно как и всегда, когда к делу имеет какое-то отношение Адепт Сяо. Вместо тёплого смеха, лучшего звука, услышанного им за всё существование мира, он слышит, как Итэр кричит громко и надрывно его имя, будто Сяо собирается умереть, пролетев пару метров. Так вот какого мнения о нём Путешественник? Итэр приземляется рядом с ним, опускаясь на колени, спустя бесконечные секунды осознания Адептом всей абсурдности этой чёртовой ситуации, в которой его мозг не принимал никакого участия. Лицо Итэра взволнованное и обеспокоенное, и глаза его, кажется, мокрые; почему Сяо так себя чувствует? Он продолжает лежать на снегу, и его рука бесконтрольно тянется к чужому лицу; он не может и не хочет её останавливать, и пальцы его касаются чужой щеки, красной и холодной. Это чувство ужасно. Если оно сейчас сожрёт его, Сяо уверен, оно даже не подавится. — Почему ты не смеёшься? — глухо спрашивает он, не убрав руки. Итэр, схвативший скорее автоматически его руку в ответ, хлопает глазами. Рука Сяо соскальзывает с его щеки, когда Итэр разжимает свою ладонь. — Что? Вот и всё. Вот к чему приводит следование эмоциям. Сяо моментально чувствует вину и сожаление, хотя несколько минут назад этот план казался ему идеальным. Глупо. Он глупый. Люди странные, и глупый лишь он в своей неспособности их понять. Сяо поднимает взгляд к серому, затянутому тучами небу. Моргать нет ни малейшего желания. — Когда я упал, ты посмеялся. Почему ты не сделал этого снова? Итэр резко выдыхает. Поражённо. Ему требуется некоторое время на осознание услышанного, когда Сяо, даже не шевелясь, кидает вдогонку: — Ты не смеялся ни разу с того момента. Я хотел, чтобы ты делал это чаще. Это заставляет Итэра согнуться, опустив голову на чужую грудь, уткнувшись в неё лбом. Путешественник смеётся — и Сяо слышит, что этот смех отличается от нужного ему. От него хуже, от него хочется спрятаться, заткнуть его, никогда больше не слышать. Итэр в чёртовой истерике, и у него есть на это право, хотя бы несколько первых секунд осознания. — Есть много других способов вызвать смех, Сяо, — мягко произносит Итэр, поворачивая голову и уперевшись взглядом Адепту в подбородок. Он же может ещё немного полежать так, да? Адепты чувствуют холод? Стоит ли подскочить и поднять Сяо тоже, чтобы с тем ничего не случилось? Итэр тут же шевелится, пытаясь встать, но Сяо прижимает его затылок ладонью. Какова причина того, что он чувствует себя так? Почему, подери всё в этом мире, он чувствует себя хорошо вот так? Лёжа в куче снега под грязным небом, с Путешественником на его груди? Итэр больше не дёргается. Штаны на его коленях мокрые, и они противно липнут к коже, но Сяо переводит на него взгляд, и это единственное, что может волновать его сейчас. — Я могу рассказать тебе один по секрету, — доверительно шепчет Итэр. Сяо тут же становится заинтересованным. Сейчас он познает мудрость человечества. Да. Этот момент поможет ему с его глупостью в чувствах. Итэр ведёт пальцами по его бокам, но для Сяо ничего не меняется. Никакого удивительного познания не приходит. Он делает что-то не так? — Если неожиданно сделаешь мне вот так, я посмеюсь, — Путешественник улыбается. Это лучший вид, чем закаты в Заоблачном пределе. Лучший, чем скалы-копья, след от великой битвы. — Это глупо, — произносит Сяо, противореча своим же мыслям. Он хочет так делать. Это же буквально разрешение на касания. Это точно не глупо. — Это щекотка, — с умным видом доносит до него Итэр. — Люди смеются, когда их щекочут. — Люди всегда много смеются. Но не ты. — Тебе не больно? — спрашивает Итэр. — Нет, — глупо думать, что ему может быть больно от такого. Ему может быть больно по многим причинам, но точно не от падения с пары метров. Он прыгает выше. — Нет, мне хорошо. Сяо без предупреждения решает последовать совету — он атакует чужие бока тем, что называется щекоткой, и Итэр, взвизгнув и крепко вцепившись в него, смеётся. Смеётся тем хорошим смехом, в который хочется спрятаться. В этот момент Сяо понимает самую очевидную и не глупую вещь — он готов сделать что угодно, лишь бы Итэр смеялся. Есть ли название и этому? Наверняка Итэр однажды поделится с ним великой мудростью человечества, а пока Путешественник крепко обнимает его, даже когда Сяо прекратил щекотать. Сяо не знает, может ли он обнять его тоже, но он очень хочет. — Видишь, — говорит Путешественник, и его глаза вместили в себя, наверняка, всю нежность этого мира. — Это очень просто. "Да", думает он. "Это чувство очень простое". И он знает его название.