любовь сильнее страха

С каждым часом, сплетённым из протяжных мгновений, становится всё более очевидно, что небеса становятся темней. Пока едва уловимо, крохотно – не помыслишь заметить, и не заметишь, пока кто-то не укажет тебе. Да и тогда усомнишься. Но он видит. Он, всегда и вечно, всю свою жизнь, видит всё, и всё понимает безошибочно верно – такова его судьба. Его взгляд пронзителен и ясен, его сердце зорко и мудро, он не умеет ошибаться так же, как не умеет лгать и страшиться. Небеса становятся темнее. Если хотя бы на один короткий миг сыскать в себе храбрости и признать очевидное, всё более сгущающийся свет небес станет пугающе логичным событием. Нет, он не трус, не слеп и не наивен – он понимает всё, но пока ещё, от чего-то, продолжает на Неё надеяться. Некоторые из людей говорят, что надежда – самое глупое и опасное чувство, но – где он, а где те люди, чтобы ему прислушиваться к их словам? - Легат. Шестикрылый гонец опускается на одно колено и склоняет голову в почтительном поклоне, приложив руку к кованым серебряным латам на груди в ожидании разрешения говорить дальше. Он смотрит на гонца, и в чутком его сердце что-то тревожно вздрагивает. - Говори. - На Южном Полярье, легат, начались беспорядки. Южное Полярье – самые отдалённые от Центра Империи земли, вести оттуда всегда доходят долго, но ещё никогда они не были такими. Он садится на обитую золотистым бархатом скамью, и готовится слушать своего докладчика. - Знаешь ли ты подробности? - Не много, легат. Но обрывки пересуд и слухов из тех, что успел собрать мой отряд, говорят о многом. - Поведай их мне. - Он появился на Южном Полярье, - начинает гонец, не подняв златокудрой головы, - в устье Хрустальных Рек. Говорят, он юн, высок неказист, отчаянно бесстрашен, и неблагородно говорлив, а словам его верят те, кто их слышит, и идут за ним, как за предводителем. - Что же говорит он? - Он, - Шестикрылый замолкает на несколько мгновений, словно не решается произнести то, что ведомо его сердцу, и голос его далее звучит тихо и неровно. – Легат, он призывает прочих свергнуть Высших Безмолвных. Архангел, сохраняя невозмутимость лица, задерживает дыхание на мгновение, и сдвигает тёмные брови к переносице, теперь слушая внимательней. Никогда ещё Империя не знавала революций. Докладчик бросает на легата короткий встревоженный взгляд, но тут же снова опускает голову и продолжает: - Он просит равных открыть глаза, очнуться, узреть истину и вернуть справедливость в дела Империи. - Он говорит о… Справедливости? - Да, легат. Но, быть может, он сам не ведает, что говорит. Он слишком юн, чтобы осознавать вес своих слов. Архангел молчит, трёт пальцами напряжённый подбородок, вдумываясь в только что услышанное, и сердце его, не знающее ошибок, тревожно стучит, лёгким гулом отзываясь в ушах. - Что же, по его словам, прочие должны узреть? - Он, - говорит Шестикрылый, - говорит, что судить смертных можно, лишь самим оставаясь безгрешными. - Сие справедливо. - Да, Легат, но… Он говорит, что Высшие Безмолвные, пришедшие на смену пропавшей Богине – есть смрад и греховность, что – да помилует меня Свет, - они пришли не свыше, но из Подземного, и цель их – не поддержание Равновесия, не Мир, не Высшая Справедливость, но падение Империи и смерть Срединного Мира. - Свет помилует тебя, - тихо говорит Архангел, и взмахом руки отпускает гонца. Небеса становятся темнее. Он – Архангел, и сердце его не способно ошибиться, - это непреложная истина и вечная правда, длящаяся от сотворения мира до его гибели. Он молчит, глядя на неуловимо темнеющие небеса, слушает сердце своё, и не находит сопротивления услышанному. Не поднимается в нём ни гнева, ни ярости, но что-то тонко шепчет из самого сердца груди лишь одно: Не вынести суждения, зная о нём так мало. Он отправляет лучших своих гонцов, быстрокрылых, мудрых, чистых, и они приносят ему вести, преклонив колена и склоняя головы. Архангел выслушивает каждого, не задавая вопросов, и снова отсылает их к Южному Поярью, словно бы не замечая собственной жадности, с какой сердце принимает каждую новую весть. Он юн, он храбр, и волосы его – цвета переспелой ржи, а глаза зелены, как первая полоса рассвета над Всемирным Морем, хоть все Ангелы синеглазы, и так было с самого начала Времён. Он собирает прочих на площадях и говорит бесстрашно, жарко, искренне, без толики сомнений в своей правоте. Говорит: «Я ничего не боюсь. И вы не бойтесь». Говорит: «Истина есть любовь, а любовь сильнее страха». Говорит: «Торжество справедливости неизбежно, если мы откроем глаза и свергнем тех, кто попирает ногами справедливость». Архангел слушает донесения о юном революционере с окраин Империи, и сердце его полнится незнакомым всё собой затмевающим светом, и свет этот мешает доложить о происходящем Высшим Безмолвным. Ангел, говорящий на площадях то, что чего говорить никак нельзя, столь юн, что получил своё неистинное имя совсем недавно и, наверное, ещё даже не успел к нему привыкнуть. Все неистинные имена коротки и звучны, от истинных отличны безликостью и простотой. Шаст. Четыре звука, не имеющие в себе смысла и значения, отдаются в сознании Архангела тёплым пламенем, не выходят из мыслей, мешают и дальше надеяться на то, что власть в Империи справедлива и чиста. Гонцы говорят, что он собирает свою армию, пока крохотную, но отчаянно смелую армию верящих слову его, армию вершащих свой маленький суд над душами смертных по древним, уже забываемым законам и правилам. Гонцы говорят, что он и не думает скрываться, созывая соратников, движется на север, к центру Империи, и шаги этой армии медленны, но упорны. Архангел, как всегда, молча слушает о том, что этот юный белокрылый безумец не пытается скрыть имени своего и своих дел, - столь сильна вера его в себя, в свою правоту. Рядовой Ангел спасает души, проповедует Непреложные Истины, и имя его, пока тихо, гулко, но уже гремит по всем окраинам. Он, горячий сердцем, не ставит себя ни пророком, ни новым правителем, он лишь жаждет справедливости и чести, и знание об этом заставляет Архангела сомневаться в ставших привычными истинах. И совсем недолго осталось ждать рокового момента, когда о делах Шаста станет известно Высшим Безмолвным, и тогда свершится Великий Суд, но Суд этот не будет ни честным, и справедливым – Архангел обретает уверенность в этом, дослушав тридцать третий доклад шестикрылого своего гонца. Архангел – кем бы он ни был – знает многое, и все его знания и правды состоят из любви и только любви, высшей и непримиримой любви – к Истине, Справедливости, Добру, Свету, Вечной жизни, смертным и их душам, нуждающимся в Свете. Но теперь легат познаёт любовь новую, неизведанную, всепоглощающую, пугающе сильную. Быть может – всесильную любовь, какой раньше не ведал. Он стоит на белокаменном балконе под раскинувшимся куполом ночного Неба, укрывающего всю Империю, всматривается в тревожно мерцающие звёзды, и вопрошает об одном, лишь об одном: Что это за любовь, что корень её и что – её суть? Знали кто-то из крылатых подобную любовь прежде? Имеет ли он – легат, Архангел, несущий Справедливость, - право на эту любовь? Позже он спрашивает безмолвное, темнеющее даже ночью, небо – можно любить того, кого не видел, чьего голоса не слышал, зная лишь о делах его? Многие века, с самого мига исчезновения Богини молчащие небеса дают ему ответ на рассвете – беспокойном и маятном, словно сжалившись. Небеса говорят ему: «В тебе новая, не знакомая ни Ангелам, ни Архангелам, человечья любовь, хрупкая, но бессмертная, на какую способны только люди, и любовь эта – единственная в них, что не ведает смерти и не изведает смерти». - Как мне жить с ней? – спрашивает Архангел, но уже знает ответ, заранее, ещё не договорив. Нужно быть рядом. Рассвет подсвечивает небо тускло-жёлтым, устало-оранжевым, печально-красным, вытекает на всё темнеющий купол, и он доверяется себе, отметя все сомнения, больше не размышляя, не взвешивая, не прячась от самого себя. Не подготовишься к такому, не завершишь всех дел, не соберёшься с силами – пока есть храбрость, нужно быть храбрым, и после – тоже. Архангел, не оборачиваясь на привычный обжитый свой дом, расправляет мощные белоснежные крылья, лишь закрепив на бедре меч, и взмывает в белёсый рассвет, оставляя позади и покой, и безопасность. Ветер, холодный и чистый, как ключевая вода, бьёт в лицо, весело гудит в плотно прижатых друг к другу перьях огромных крыльев, подхватывает и несёт, словно не менее самого Архангела жаждущий заветной встречи. Империя огромна и прекрасна – он знает это, но не смотрит вниз, на раскинувшиеся земли – только вперёд, вперёд, к любви своей, к гибельной, отчаянной неизвестности. Он мог бы бояться, если бы ему был ведом страх, но он не боится, он спокоен и твёрд в своей правоте, и холодный ветер подгоняет его, терзая кожу, лаская скучающие по полётам крылья. Полёт его длится и длится, не имея определённого маршрута, он ведом лишь зорким, чутким сердцем. И на исходе дня сердце велит ему остановиться, спуститься, говорит, что путь его окончен, маленький путь, начало Большого Пути. Закрыв глаза, Архангел складывает крылья, прижимает их к спине, и камнем падает вниз, безгранично доверяя сердцу своему, своей любви. Он видит его, отличает от прочих сразу, но не по внешности, всё ещё не знакомой, не по голосу, но по внутреннему, глазами неуловимому свету, тёплому и уверенному свету. Уставшие крылья складываются за спиной, и он, затаив дыхание, идёт к нему, едва касаясь подошвами сандалией дорожной пыли. Волосы его цвета переспелой ржи, а глаза – чуть встревоженные и внимательные – зелены, но не как рассвет, а как молодая, полная жизни листва. Высок, как и говорили гонцы, широкие плечи гордо расправлены, просторная рубаха бела и проста. Архангел смотрит на него долго, не торопясь со словами, полнится своей любовью. - Кто ты? – Спрашивает юный Ангел, сжимая в пальцах тонкую длинную стрелу с золотистым наконечником и алым оперением. - Я есть, - выговаривает Архангел, расправляя плечи, чуть раскрывая крылья, смотрит прямо в глаза, ничего не боится больше, узрев того, кем заняты все мысли долгие-долгие дни, - Справедливость. Высший Архангел Центрового Легиона. - И ты пришёл за мной? - Истинно так. - Вот как, - Ангел улыбается дерзко, не отводит взгляд, и стрела в его пальцах остаётся недвижимой, но готовой сорваться и без тетивы. – И ты пришёл судить меня за мои дела? Или, как заведено ныне, твой справедливый суд уже вынес приговор, и сейчас ты приведёшь его в исполнение? Меч твой, я вижу, готов разить. - И ты не боишься? - Ничего не боюсь, - гордо говорит Ангел, и голос его сочен и густ, как доброе вино. – Суди. Архангел подходит ближе, и глаза его слезятся от тёплого нутряного света отчаянно храброго юнца. - Я, - медленно, чтобы прочувствовать истинный смысл каждого своего слова, отвечает Архангел, и губы его трогает новая, непривычная, нежная улыбка, - пришёл идти по Истинному своему Пути. И путь мой – рядом с тобой, Ангел, рука об руку, куда бы ты ни шёл. Ангел Шаст не удивляется услышанному, и в сердце его – огромное, пламенеющее – не закрадывается ни единого подозрения. Сердце зорко не у одного лишь Архангела. - Я ждал тебя, - Ангел улыбается в ответ, протягивает руку, касается разогретого долгим полётом плеча. – Сам того не ведал, но ждал. Мы победим, слышишь? Правда победит, ибо она бессмертна. Я ничего не боюсь, и ты не бойся. - Не боюсь, мне неведом страх. Теперь – неведом. - Ты знаешь моё имя, в этом я не сомневаюсь. Но как мне называть тебя, как представить моей армии? - Арс. Неистинное имя, но для твоей армии его хватит. Ангел смотрит несколько мгновений, а потом склоняет голову и прижимает руку с зажатой в пальцах стрелой к груди в знак приветствия. - Я рад тебе, Арс. Нас ждут великие дела. - И великие сложности. - Это не имеет значения, потому что я знаю – мы победим. Во имя Богини – победим. - Она исчезла. - Но не мертва, - уверенно говорит Ангел, и крылья его вздрагивают в лучах заходящего солнца. – Мы откроем ей Врата, и обретём свободу. Архангел верит каждому слову, и не сомневается в их правдивости. Нет ничего невозможного, покуда сердца пылают столь ярко и чисто. - Я буду рядом, до самого конца времён буду рядом с тобой. Так начинается Великий Путь. - Что же, - спрашивает Шаст, подставив лицо лёгкому ветру, опустив ноги с края обрыва, нависающего над звонкой быстрой рекой, одной из трёх Хрустальных Рек, уложив расслабленные крылья на мягкой траве, - заставило тебя отказаться от всего? У легата должно быть немало причин держаться за свою привычную жизнь. Ты силён, уважаем, у тебя есть безопасность, власть, уверенность в завтрашнем дне. Мягкая постель и сладкое вино, добротная одежда и сотни подчинённых, верующих в тебя. Так что же заставило тебя всё это оставить и найти меня? - Любовь, - отвечает Архангел, не отрывая взгляда светлых своих влажных глаз от словно нарисованного профиля революционера. – И только она. И снова не удивляется Ангел, словно ждал именно этого ответа, словно знал всё заранее. И от этого в двух сердцах разливается спокойствие, огромное, как Всемирное Море. - Ты полюбил меня, не зная обо мне ничего? - Я знал о твоих делах, - мягко спорит Арс. – Я есть Справедливость, я не могу ошибаться. Я слушал о тебе от своих гонцов, и сердце моё полнилось любовью. Оно же и нашло тебя, не оставив внутри ни сомнений, ни сожалений. Ангел не отвечает голосом, он только осторожно накрывает ладонью ладонь своего верного соратника, ласково сжимает пальцы, вместо тысяч неказистых слов. Тишина окутывает их, разбиваемая гулким плеском далёкой воды, даёт набраться сил. Солнце, в Южном Полярье ещё живое, ещё яркое, брызжет на линию горизонта, и Шаст поднимается на ноги, решительно кивает головой. - Нам пора. Больше медлить нельзя, за час до твоего появления мой лазутчик сообщил, что во дворце Высших Безмолвных готовится новый закон, закон, по которому согрешивший более трёх раз смертный отправится в Подземный, без права на апелляцию. Мы не можем этого допустить, Арс, нам нужно вернуть Богиню. Бороться с Подземными Псами в одиночку для нас будет слишком трудно, и пока Псы прячутся в своём царстве, мы должны успеть свергнуть их соратников, вышвырнуть их из Дворцов Безмолвия, уничтожить. - Ты уже знаешь, как мы это сделаем? - Да, - кивает Шаст, и протягивает руку, уверенно переплетает пальцы, ведёт за собой, туда, где догорают костры маленького лагеря отчаянно храброй армии. – И нам понадобится имя твоё, чтобы войти во Дворцы. Всё это означает лишь одно – предательство. Огромное непростительное предательство того, чему верил, чему служил вечность за вечностью, во что, не давая себе права сомневаться, упорно верил, заглушая голос чуткого своего сердца. Но теперь Архангел знает одно – если он и предаст, то во имя Истины, во имя мира и Мира. А значит – так тому и быть. - Они, - говорит Арс, сев у слабо мерцающих углей догоревшего костра, - уже обнаружили моё отсутствие. И если мои гонцы дадут слабину, то Им уже известно, где я, известно о моём предательстве. Они будут ждать нас, и, скорее всего, забудут о том, что война противоестественна для крылатых. - Так тому и быть. Поднявший на нас меч – от меча погибнет. Мы бессмертны, Архангел, но смертно зло – не это ли известные нам с рождения истины? - Истинно так, любовь моя. Я не боюсь. - Истинно так, - тихо-тихо повторяет Шаст, поворачивая голову к своему наконец обретённому главному соратнику, - любовь моя. – И мягко, без тени сомнений, касается губами тёплых губ, словно закрепляя невысказанные, но обоим известные обещания. – Я не боюсь. И в сердце Архангела, и без того храбром и чистом, взрывается искрами оглушительный, всепоглощающий свет, непримиримый свет Истины. И теперь, после первого поцелуя, храбрый Ангел и не ведающий ошибок Архангел становятся непобедимы. Никем. Никогда. Ровно в полдень, когда искристое весёлое солнце повисает в зените, центурия перешедших на сторону правды Ангелов поднимается в оглушительно синее небо. К бедру Арса приторочен меч, между напряжённых лопаток Шаста покоятся серебряный арбалет и колчан с тонкими юркими стрелами. Крылатым противоестественна война, и оружие это не имеет смысла, - так было всегда, но более не будет. Ледяной ветер, ревущий, свободный, - подхватывает их и несёт, не пытаясь задержать на Истинном Пути, и предчувствие Настоящей Свободы кружит головы, наполняет сердца, вселяет непоколебимую уверенность. Центурия опускается на землю у подножия Восковых гор, от которых до Дворцов день пешего пути, чтобы перевести дух, ещё раз обговорить план, собраться с силами. Арс и Шаст сидят рядом, и тугие перья их крыльев ласково переплетаются, они слушают разговоры своих солдат, но сами не произносят ни слова, потому что Истинной Любви не нужны слова. На них нападают за несколько часов до рассвета – отряд из двух десятков обличившихся Архангелами бесов, безжалостных и немых. Их стрелы точны, их кинжалы остры, их глаза бесстрастны и холодны. Забрать жизнь у крылатого может только Высший Суд или старший бес, и теперь не остаётся и крохи жалких сомнений в том, кто есть кто. Шаст рвётся в лагерь, но Арс, переполненный яростью, сжимает его в крепких объятьях, укрывает крыльями, не выпускает из рук, прячет в узком ущелье Восковой Горы. Кем бы ни были эти твари - Высшего Архангела им не убить, он знает это, и ему не остаётся ничего, кроме как укрывать собой, закрывать собой, не дать погибнуть, так и не начав Революции. - Молчи, молчи, - шепчет, чувствуя на своём плече горячие отчаянные слёзы. – Ты не имеешь права погибнуть, ты – знамя, ты – Революция. Не смей, не смей гибнуть! После – становится тихо. Тусклое солнце выползает на всё более тёмное небо, и Шаст, обнажая горячую свою юность, глотая горькие слёзы, идёт по омертвевшему лагерю, пальцами закрывает глаза павших бойцов, укрывает их больше не могущими летать крыльями, шёпотом прощается с каждым, каждый из которых был ему и другом, и братом, и опорой. Арс не мешает ему, даёт горевать, и в ладони его греется рукоять тяжёлого меча, а сердце его пламенеет ревущим, всесильно гневным пламенем. Он держит меч и тяжело дышит, пока любовь его отпевает падших товарищей, окончивших свою праведную войну, так в неё и не вступив. - Слушай мой голос, - твёрдо говорит Архангел, когда отпевание окончено, - смотри мне в глаза. Любовь моя, слушай меня. - Они погибли! Бессмертные Ангелы погибли! - Да, - Арс берёт мокрое лицо в ладони и смотрит пристально, утопая в прозрачной зелени наполненных болью глаз. – Да, они погибли, но смерть их не будет напрасной. Слышишь меня? Мы пронесём их имена к тому будущему, за которое боремся. - Но нас только двое… Арс, нас только двое, что же мы сможем теперь? Архангел делает глубокий вдох. Тусклое солнце уколами жжёт напряжённую спину между крыльев. - Был бы ты один, скажи мне, не пошёл бы во Дворцы? - Пошёл бы. - Но ты не один, Шаст. Нас – двое, а значит, мы непобедимы. Ты мне веришь? - Моё истинное имя – Антон, - в последний раз всхлипнув и кое-как отерев щёки, говорит Ангел, и кивает. – Ты прав. Ты прав, любовь моя, мы справимся. Мы победим. И имена моих падших братьев навечно останутся в Истории Освобождения. - Моё истинное имя – Арсений. Архангел коротко целует мокрые солёные губы, а потом просто берёт за руку и сильнее сжимает рукоять своего меча. - Всё закончится очень скоро. Сейчас они думают, что уничтожили всех, а значит – ослабят бдительность. Мы придём с наступлением темноты, и уже утром Империя будет свободной. Час за часом они молчат рядом, молчат о своих клятвах в верности, молчат об обещаниях не сдаваться, обязательно победить. Белёсое тяжёлое солнце катится по тёмному небосводу, окутывая предгорье тревожными сумерками. Антон молчит, но последние минуты – о чём-то другом, тяжёлом, болезненном, и Арсений никак не может прочесть смыслов этого молчания. Когда сумерки сгущаются, скрадывая все цвета, кроме серого и чёрного, Антон поворачивается к Арсению, и глаза его темны, как ночь. - Любовь моя. - Нет, - говорит Арсений, ещё толком не поняв, что услышит дальше, но сердцем ощутив первый в жизни выдох страха. – Нет. - Да. Так нужно. Ты сам сказал, что я – Революция. А Революция невозможна без жертв. - Нет, нет, любовь моя, нет. Антон – непозволительно юный, горячий, храбрый, собранный, решившийся – смотрит и вдруг улыбается так, словно живёт не меньше трёх сотен тысячелетий, словно знает всё. Словно решённого им – не избежать. - Если, - говорит он твёрдо, жарко, и Арсений более всего хочет зажать уши руками, но не делает этого, - если я не могу убить, лишь потому, что я - Ангел, но высшая Справедливость требует убийства, то я не Ангел более. Он, уверенный и напряжённый, неторопливо вынимает меч из ножен на бедре Архангела, взвешивает его в руке, расправляет прекрасные свои белоснежные крылья. - Я не Ангел более. Режь. Смертельный, необъятный, невыразимый ужас сковывает неготовое к нему сердце, душит, делает голос скрипучим и бесцветным. - Но ты… ты станешь смертным. - Я знаю. - Ты умрёшь. Ты умрёшь! - Не раньше, - говорит, и в голосе не дрогнет ни одна нота, - чем увижу победу. Не раньше, любовь моя, чем почувствую запах истинной Свободы. И после – не умру, покуда хватит сил, чтобы быть с тобой. - Нет! - Ты… боишься? - Боюсь! Боюсь, глупый ты, горячий, боюсь! О чём ты просишь меня, безумец? Своими руками лишить тебя жизни вечной? - Чего стоит вечность, проведённая взаперти, под гнётом попирающих Истину? Такая вечность – наказание хуже любой смерти. Архангел давит в горле рвущийся наружу отчаянный вой, не отирает с горячих щёк слёз. - Тогда, - тихо просит он, бросив напуганный взгляд на лезвие своего меча, - ты срежешь мои. Не обрекай меня на вечность без тебя. Ангел смотрит ласково, но взгляд его неумолим и твёрд. - Нет, не теперь. Позже, после. Нам нужно твоё бессмертие, любовь моя. И моя смертность нужна. Ты сам сказал – вдвоём мы непобедимы. И мы должны сделать всё, чтобы стать непобедимыми. - Я не смогу. - Ты сможешь, - просит мягко, касается губами бегущих слёз. – Ты сильный, ты отчаянно смелый, ты обещал мне не бояться так же, как я ничего не боюсь. Любовь сильнее страха. Пожалуйста. И протягивает меч. - Дай мне ночь. Дай мне эту ночь – проститься с бессмертием твоим, подготовиться, сгруппироваться. Дай мне время, побыть с тобой равным, пожалуйста, дай нам немного времени. Но Антон качает головой, прикусывает губу. - Мы должны торопиться. Нет у нас этой ночи, и дня после, чтобы дождаться новой темноты – нет. А мне нужно будет свыкнуться, дух перевести. Будь же смелым! Режь! И спорить бы, отказать, отказаться, дать слабину – да только прав Антон, а у победы всегда запредельно высокая цена. И цену эту непременно придётся заплатить – во имя Свобод, во имя Будущего. - Прости меня, - шепчет Архангел, сжав в дрожащих пальцах меч, - я люблю тебя безгранично. И буду любить, слышишь, всегда. - Я знаю, любовь моя. Я не сомневаюсь. Ангел обнимает напряжённого Архангела за пояс, утыкается носом в его дрожащее плечо и жмурится, ощущая прикосновение горячей ладони к своему крылу. - Я хочу, чтобы это был ты, - шепчет он. – От твоей руки и смертность – дар и благо. Арсений кладёт руки на широкие плечи, левой рукой сжимает край подрагивающего крыла у основания, и заносит ещё никогда не касающегося Ангелов оружие. Густая тёмно-золотая кровь вырывается из пореза тугой волной, течёт по спине не издающего ни единого звука Ангела, и Архангел, не сдерживая слёз, давит на рукоять, чтобы упорное лезвие распарывало перья, плоть, лёгкие упругие косточки. - Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, - шепчет, как заведённый, когда первое крыло с безжизненным шорохом падает в пыльную траву. - Режь! - Больно? – задыхаясь, спрашивает, перехватывая пальцами второе, теперь крупной дрожью дрожащее крыло. - Почти невыносимо, - почти скулит, сжимает руки, мешает дышать. – Невыносимо больно. Режь! Плоть крыла поддаётся труднее, словно пытаясь стать плотнее, но всё же лезвие рассекает её, и второе крыло, побледнев, мёртвым грузом падает на землю. Архангел, задыхающийся от горя, сожаления и страха, мечом отсекает полосу от своей рубахи, прижимает мягкую ткань к кровящим золотом обрубкам на напряжённой спине, заговаривает, уговаривает, шепчет о своей любви. Антон опускается на землю, лицом в погибшие свои крылья, и плачет тоненько, тихо, совсем недолго. А потом поднимается, трёт лицо ладонями, осторожно ведёт непривычно лёгкими плечами, и вымученно улыбается. - Ну вот и всё. - Ты смертен теперь? - Да, любовь моя. Я ощущаю смерть каждой клеткой тела, каждой толикой души. Она пугает меня, дышит в лицо смрадно, - огромная, злая, неумолимая. Но я не боюсь, любовь моя, я ничего не боюсь. - Я буду бояться за нас двоих. Отныне и вечно – страх не покинет моего сердца. Не глядя более на погибшее своё бессмертие, Антон обнимает, обессиленно и доверчиво, переводит дух, и, кажется, полностью успокаивается, когда чувствует, как два живых огромных крыла поднимаются в сладко пахнущий золотой кровью воздух, укрывая от всего мира. - Пожалуйста, перестань бояться. Наш путь подходит к концу, но в конце всегда бывает тяжело – ты должен быть храбрым и уверенным. - Я не позволю тебе умереть. - Истинно так, - бывший Ангел улыбается, мажет губами по губам, всё ещё мелко дрожит. – Я знаю это. - Болит? - Болит. - Скоро перестанет. Если Богиня вернётся, она исцелит твою боль. - Мне это известно, но не ради этого так страстно хочу её отыскать, а ради мира и Справедливости. Я верую, любовь моя, и ты веруй. - Верую. Бывший Ангел сам берёт свои погибшие крылья, ещё тёплые, ещё величественно прекрасные, относит туда, где совсем недавно Архангел прятал его самого от гибели. Всё же часть его погибла на этом предгорье. Берутся за руки – крылатый и бескрылый, - и смело, не озираясь назад, не говоря друг другу лишних слов, не сомневаясь в своей правоте, идут ко Дворцам, и шаги их тверды и беззвучны. И оба, не разделяя, но разделив новообретённую, мерзкую, отвратительную смертность, ощущают идущую за ними по пятам смерть – неумолимую, бесстрастную, жадную. Антон, как и прежде, не боится ничего, а Арсений, как и обещал, боится за них обоих, и ужас этот слишком тяжёл для его хрупких плеч, веками несущих прекрасные мощные крыла. Дворец Безмолвных громоздится на последней из Восковых Гор – огромный, прекрасный, потемневший от нарастающего в нём зла и бесчестия. И на балконах его, сменив прежде глядящих в бескрайний купол неба Архангелов, стоят солдаты, уже не скрывающие уродства своих чужеродных для Империи серых лиц. Стоят солдаты, и луки их взведены, натянуты тетивы, шипит тяжёлое напряжённое дыхание. Антон перехватывает удобнее арбалет, достаёт из заплечного колчана стрелу, не встречая привычной преграды из перьев. Но сейчас не время сиротеть, будут ещё минуты для скорби и тоски по утраченному – но в том лишь случае, если сейчас, скрепя сердце, отринуть все чувства, кроме горячей, испепеляющей ярости, да жажды истинной, неподдельной свободы. Когда их замечает один из солдат, мнётся, тревожится, - Антон останавливается и проводит пальцами по щеке возлюбленного своего. А когда говорит – голос его глубок, величественен и непреклонен: он более не спрашивает и не предлагает, а лишь указывает, как всё будет, потеряв своё бессмертие, обредший всесилие. - Ты будешь моим щитом, Архангел. Ты будешь моим бессмертием. Не противься мне, я знаю, что нужно делать. Доверься мне до конца. Вместо слов согласия, Архангел лишь кивает, перехватывает крепко меч, и, глядя прямо глаза в глаза, со всей своей безграничной, раскалённой, всеобъемлющей человечьей любовью, обнимает за пояс крепко, ждёт мгновение, пока смертоносно храбрый смертный уложит ставшие тяжёлыми руки ему на плечи, и прижимается лбом к напряжённой шее, давая взвести арбалет. - Я люблю тебя. - Я люблю тебя. И только услышав эти слова, не разбирая тревожных окликов чужеродных солдат, не разбирая вскриков их легатов, взмывает ввысь, и закрывает глаза, превращаясь в живой, бессмертный щит Правосудия. Свистят стрелы, отдают приказы командиры бесовских отрядов, но Архангела не убить, - никому, никогда. Он, задыхаясь спрессованным, тяжёлым страхом, беззвучно взывает к давно пропавшей Богине, просит если не помощи, то благословения, и чувствует, как одну за одной достаёт Антон из колчана свои стрелы с золотистыми наконечниками и алым оперением. - Вам здесь не место, - грохочет ставший смертным, и голос его отражается от стен Дворца эхом, громом, поминальным набатом. – Я уничтожу каждого, кто будет стоять на защите предателей Империи. Когда он разбирает в шуме и свисте стрел напуганное «но Ангелы не могут убивать!», первая стрела вонзается ему ровно между лопаток, - глубоко, остро. Он не ведает смерти, и не изведает, покуда крылья с ним, но боль он чувствует так же, как чувствовал бы её человек, обречённый на смерть. Боль пронзает всё тело, каждую кость, мышцу, каждый сосуд и каждое перо, но он сохраняет молчание, потому что щит должен молчать и оберегать того, кому принадлежит. Следующая стрела вгрызается в плечо, ещё одна – в бедро, в поясницу, в хрупкую с виду шею, и он полнится болью, слыша, как несутся к земле тугие капли его густой золотой крови. Но он молчит, упорно машет крылами, держит крепко, и любит. Он полнится любовью, весь превращаясь в любовь, в ту, что сильнее страха, сильнее самой смерти. В ушах шумит волнами далёкое Всемирное Море, чувство любви вытесняет осознание боли, и оставаться налету становится легче. Он слышит какой-то особенно тонкий свист выпущенной из тугого лука стрелы не ухом, но самим сердцем, и успевает вскинуть руку, поднять к самой голове, дать длинной быстрой стреле вонзиться в свою сжатую в кулак ладонь, не задеть ничем не защищённого лица Антона. Чёрный наконечник пронзает ладонь насквозь, упирается в сильные пальцы, мерцает плёнкой горячего сладкого золота. - Потерпи, потерпи, любовь моя, - шепчет Антон, - осталось не так много, потерпи, мы справимся. Пожалуйста, только не отпускай меня. - Я держу, любовь моя. - Нам нужно войти во Дворец. - Ты убил всю стражу? - Я убил всю стражу. Слова не укладываются в сознании, ведь истину говорят – Ангелы убивать не могут. Но могут смертные, и Ангел его смертен, отдавший крылья за чужие свободы. Но не время сейчас горевать и раздумывать – он делает ещё один взмах крыльев – истрёпанных, истерзанных, исколотых стрелами, и подошвы его сандалий касаются мраморного пола дворцовой залы. - Не боишься? - Ничего, - отвечает Антон, - как и прежде. В моём колчане ещё достаточно стрел. Ты же… - Я всё вынесу, пока ты рядом. На белоснежном гулком полу остаются золотые пятна, быстро покрывающиеся бронзой по краям. Но какая цена ни была бы назначена за Правду, он заплатит её сполна – таков его удел. Архангел идёт в полушаге от сосредоточенно хмурого, напряжённого своего смертного спиной вперёд, чутко прислушивается, затаив дыхание ждёт. Никто и никогда не видел Высших Безмолвных, никто не знает, сколько их, немы ли они от рождения, и где заканчивается их всесилие. Стрелы уродливыми шипами покрывают его спину и ноги, от боли темнеет в глазах, но он идёт, упорно считая их общие беззвучные шаги, и замирает за мгновение до того, как Антон делает изумлённый короткий вдох. - Не оборачивайся, любовь моя. Держи меня, только держи, - говорит он тихо, чуть тише вдоха, и успевает коротко коснуться губами измученного горячего виска, прежде чем вернуть себе грохочущий гневный голос: -Ты – Высший Безмолвный? Что ж, я пришёл отобрать твою жизнь, навечно свергнуть тебя туда, откуда ты явился. Просторный пустой зал со сводчатыми потолками, уходящими в недосягаемую темноту, вдруг заполняет лёгкий, переливчатый, серебристый смех, словно детский. Смех этот – леденящий, отвратительный, - звучит отовсюду сразу, заполняет собой всё пространство, весь воздух, восковыми пробками забивается в уши, в горло. Но Арсений вдруг чувствует непоколебимое бесстрашие пришедшего свергнуть лживую власть, и страх покидает его, вместе с удушающей, тошнотворной болью. - Где Богиня? – грохочет голос Антона, и Арсений чувствует, как он сильнее сжимает в руках серебристый свой арбалет и последнюю, судьбоносную стрелу. – Отвечай прежде, чем умрёшь, бес. И снова раздаётся смех, и тысячей многоголосых эхо отдаётся от стен. - Рядом, - зазвучавший вдруг голос – мелодичный, бархатный, звонкий, обдаёт кожу ледяным холодом. – Она всегда была рядом, но вы – слепые новорожденные, никогда её не найдёте, заточённую у вас под носом. И следующий голос – высокий, ядовитый, - говорит: - Вы пришли сюда с оружием, глупцы, но Смерть не подчиняется пернатым слепцам. - Не подчиняется, - перебивает третий голос – каркающий и шершавый, - но с удовольствием жрёт. Сегодня её стол ломится от яств, и от вас она не откажется. - Сейчас, - убаюкивает четвёртый, сладкий, как мёд, голос, - ты умрёшь. И защитник твой умрёт, и смерть ваша будет вечной… - А мы, - подхватывает первый голос, - останемся здесь, и будем властвовать до конца всех… Антон взводит последнюю свою стрелу, наваливается на почти обессилевшего Архангела, укрывающего его крылами, и каждая мышца в нём дрожит и пульсирует. - Любовь, - говорит он уверенно и чётко, - сильнее страха. Свобода, - говорит он, - сильнее Смерти. Справедливость, - говорит он, но не о правде и истине, но о возлюбленном своём, исколотом стрелами, - сильнее лжи и зла. И выпускает стрелу – маленькую храбрую стрелочку с острым, но бессильным перед мощью Безмолвия, острием. И в тот же миг, как стрела с влажным звуком вонзается в плоть, Арсений чувствует прикосновение чужой ледяной ладони к своей шее. И мир перестаёт существовать, обращается мглой и давящей бездушной тишиной. Человеку дан шанс на Жизнь Вечную, Архангелы же умирают в пустоту. Вечность, холодная и пустая, обволакивает его погребальным саваном, тяжёлым запахом пепла и дыма, перестаёт существовать и время, и сердце его, и он сам: остаётся лишь тоненькая, изматывающая, непоборимая тоска по утерянной навсегда любви. Навсегда. Навсегда. «Навсегда» - во всех языках всех миров нет слова страшнее, если говорить о разлуке и боли утраты. Он больше не помнит ни своего имени, ни регалий, ни смыслов, полнивших когда-то жизнь, ни самой жизни. Помнит только искристые, зелёные, как молодая трава, глаза, и мягкий, теперь недоступный внутренний свет. Вечность отбирает у него всё, но оставляет полное острой тоски одиночество. Навсегда. - … пожалуйста… Сначала он не понимает, что голос доносится не из мутных, обезличенных, чувственных воспоминаний. - … пожалуйста… Голос этот – мягкий, хриплый, глубокий, встревоженный, - делается громче, настойчиво повторяет одно и то же слово: Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… по кругу, век за веком, сжатые в одно мгновение. - Пожалуйста! Высший Архангел Центрового Легиона Империи, несущий истинное имя Арсений, с трудом открывает слипшиеся глаза, и боль наваливается на него неподъёмно тяжёлым, раскалённым валуном, боль такой силы, что у него не получается стерпеть, не выпустить из горла задушенный тихий стон. - О, Богиня… открывай, открывай глаза, любовь моя, всё кончилось. Всё кончилось, мы смогли, мы победили! Ты жив, и я жив, я же обещал! Пожалуйста, открой глаза! Молочный белый свет, столь яркий, что от него слезятся глаза, скрадывает очертания всего, что есть вокруг, но он видит встревоженное, перепачканное алым и золотым лицо возлюбленного своего, его зелёные глаза, и криво улыбается потресканными губами. Он не находит в себе слов, только осторожно сжимает беспокойные горячие пальцы, держащие его ладонь. - Архангелы не умирают, - Антон улыбается широко, смаргивает слёзы облегчения, нежно гладит по щеке. – И ты не умер, ты не мог бы умереть. - Ан…тон… - Я вынул все стрелы, как мог, перевязал раны обрезками занавеси, ты скоро поправишься, я обещаю. - Ты смог… - от облегчения хочется плакать навзрыд, но Архангел только улыбается, и смотрит, смотрит, смотрит жадно, вытесняя из себя чуть не сожравшую его пустоту. – Ты смог… - Мы смогли. Что бы я сделал без тебя, любовь моя? Давай, я помогу тебе встать – негоже Высшему Архангелу на полу лежать… Арсений смотрит, смотрит, захлёбываясь его горячей, всесильной юностью, ощущая каждую, ещё сочащуюся золотом рану на своём теле. И каждую из этих ран он любит бесконечно, и боль свою любит, потому что боль ведома только живым. Живым. Живым! Берётся за сильную руку, опирается на надёжное плечо, делает несколько шагов, устало опускаясь на мягкое, восхитительно прохладное, но не отрывает внимательного, счастливого взгляда. - Как… как они выглядели? Антон садится рядом, переводит дух, опять берёт за руку. - Он был высок и весь состоял из пламени. Но после обернулся женщиной – отвратительно прекрасной и уродливой одновременно. Она была одна, и была она черна, как бездна, её породившая, глаза её были мутны и слепы. Она говорила всеми голосами, и смеялась, глядя мне в глаза. Она не верила, что смертна. Что я могу убить. Но я выпустил стрелу ей в лоб, и Смерть поглотила её. - Мне показалось, что я почувствовал её прикосновение. - Умирая, она протянула к тебе руку, и сердце твоё перестало биться. Она смеялась, умирая, она была уверена, что отобрала у меня единственное бесценное. Но я же говорил, говорил тебе, что… - … Любовь сильнее самой Смерти. Минуты сменяются минутами, обращаясь часами, а они смотрят друг другу в глаза – смертный и бессмертный, и любовь их – безграничная, живая, - заполняет собой всё сущее, вымывает грязь и скверну, обнажает ту самую правду, за которую пугающе юный, отчаянно храбрый Ангел боролся, во имя которой принёс своё бессмертие в жертву. - Любовь моя, - Арсений нарушает тишину, оборачивается, взглядом находит свой меч, всё ещё острый, всё ещё почти всесильный. – Ты мне обещал. Я хочу разделить с тобой твой короткий век, и потеряться в пустоте, или в Жизни Вечной – что там нам выпадет, - держа тебя за руку. Антон не боится ничего, не ведает страха, как и прежде, и ему не нужны слова, чтобы знать – он уверен в своём выборе. - Хорошо. Но это больно, любовь моя. - Я испытал достаточно телесной боли, чтобы перетерпеть ещё одну. Режь. Антон встаёт, лишь мгновение помедлив, подбирает с белокаменного пола меч, взвешивает его на ладони, пальцем проверяет остроту лезвия. На подушечке большого пальца тут же выступает алая капля, и Арсений сглатывает зародившийся в груди крик «не смей, будь осторожнее, ты хрупкий теперь, ты должен себя беречь!». На миг внутри поднимается волна ледяного ужаса: вот-вот он станет таким же, и кровь его будет алой, а тело – пугающе ненадёжным, и секунды отведённого им строка будут тикать в ушах несмолкаемо. Но он уверен в своём выборе: короткий человеческий строк, полный тревог и опасений – несравнимо лучше грозящей вечности в тоске и одиночестве. - Режь, не бойся. Вот теперь - я точно ничего не боюсь. - Встань, Архангел. Встань и приготовься. Приготовиться к такому невозможно, но Арсений встаёт, бесстрашно обнимает за пояс так, как совсем недавно его обнимал сам Антон, так же готовый к смертности. Он не опускает век, он смотрит глаза в глаза, и улыбается – легко и чисто, - когда на изгиб мощного крыла ложится чуть подрагивающая ладонь, когда безжалостное лезвие касается перьев, когда новая боль – терпимая, почти сладкая, брызжет в свежий, пока ещё золотой надрез. - Ну же, - просит Архангел, - не медли, не страшись. Мы будем вместе, всегда будем вместе. Антон кивает, хмурит светлые тонкие брови, и давит сильней, ещё сильней. - Они… не режутся. Лезвие словно стало мягким, Арсений, я не могу, не могу отрезать. - Дави сильней! И сам знает, что он давит изо всех сил. И новая волна страха – обречённого, отчаянного, заливает с головой. - Сильней! - Никак, никак, я не могу! Не получается, их невозможно отрезать! Перепуганный, как новорождённый смертный, впервые столкнувшийся с жизнью, он выхватывает свой меч, поднимает руку, полосует по основанию крыла сам, но меч – всегда верный, разящий, - касается перьев вскользь, оставив лишь едва заметную царапину. - Как же… как же так? Как же так, любовь моя? Почему мой удел столь ужасен? Я не могу, не могу смотреть на тебя, и знать, что часы твои сочтены, а после – обернуть тебя саваном, придать твоё тело огню, и вечность, бесконечную вечность оплакивать эту утрату! Сама мысль об этом невыносима! И, кажется, это первый миг, когда горячего сердца Антона касается страх, обвивает липкими щупальцами, душит изнутри. Он смотрит, и глаза его полнятся отчаяньем, и ни единого слова не срывается с языка. - Оставь свой меч, Архангел. В народившейся новой тиши разбивается звоном упавший на каменный пол меч, и они оба – не ставший смертным бессмертный и потерявший бессмертие смертный – оборачиваются, чтобы увидеть Её. Маленькую хрупкую девочку с золотыми длинными косами, укутанную в жемчужные просторные одежды, улыбающуюся ласково и спокойно. Она глядит на своих освободителей, не знающих, что её освободили, и свет её отгоняет страх от их живых, полных жизни сердец. Ещё ни один из крылатых не видел Богиню. - Подойди, - голос её звучит нежно и мягко, и от самого его звука кажется, что затягиваются глубокие раны от чёрных стрел. – Подойдите оба. Они подходят, но Антон останавливается раньше, а Арсений делает ещё три шага, остановившись у подножия её трона, и оба преклоняют колени, опускают головы. - Ты вернулась, Богиня. - Благодаря двум храбрецам, чья вера прочнее стен этих бессмертных Дворцов, - соглашается Богиня, и свет – ровный, целебный, - исходит от неё плавными волнами. – Почему же ты встал так далеко, Ангел? - Я не Ангел более, Богиня, - отвечает Антон, не поднимая головы. – Я отрезал свои крылья и испачкал руки кровью. Мне вовсе нельзя находиться в Империи – так гласит Закон. - Но что же есть Закон, смертный? - Ты, Богиня. - Истинно так. Значит, мне решать. Подойди, встань с ним рядом. Арсений не осмеливается поднять взгляд, но он чувствует краем крыла, как Антон встаёт на колено рядом, как прижимает руку к груди. - И как же вам удалось свершить то, что вы свершили? Молчат оба, не находя в себе верных слов, но Богиня ждёт, и Архангел заговаривает первым: - Твой верный Ангел отчаянно храбр, Богиня, и сердце его полно веры в Истину и Справедливость. Он шёл к задуманной им цели, не замечая преград. Он принёс великую жертву на алтарь Победы, а я лишь шёл рядом и помогал ему в меру сил трусливого своего сердца. Богиня улыбается, коротко мягко смеётся, и Арсений чувствует её маленькую, тёплую ладошку, лёгшую на его затылок. - Что ж, ты благочестив, как и положено Справедливости, Арсений. Но что же мне скажешь ты, потерявший крылья? - Я, - торопливо, путаясь в звуках, говорит Антон, - был лишь Знаменем Революции. Но он, Богиня, он придавал мне сил, он был моим щитом, он был бесстрашен, и сердце его пламенело жаждой Справедливости. Если бы не он, мы не смогли бы свершить содеянного нами. Богиня смеётся, и смех её чист и сладок. Она смотрит на освободивших её, положив руки на беспокойные горячие головы, и всё смеётся, смеётся, серебристо и легко. - И где же Истина в ваших словах? Один пропускает вперёд другого… Кто же из вас Герой? - Он, - говорят одновременно, одновременно умолкают, ниже опустив головы. - Какие же вы ещё маленькие… - Арсений краем глаза видит, как Богиня опускается на колени рядом с ними, исцеляет раны, вытесняет страхи. – Совсем ещё юные, горячие… Как давно ты служишь Империи, ставший смертным? - Без малого три сотни лет. - Совсем ребёночек… А ты, Справедливость? - Девять сотен, Богиня, девять десятков и ещё девять лет. - Тоже юнец… Ещё пожить толком не успели… Богиня поднимается на ноги, убирает нежные свои руки с голов стоящих перед ней на коленях, и умолкает задумчиво. А потом вдруг спрашивает громче, требовательней: - Скажи мне, бывший Ангелом: любишь? - Люблю, - отвечает горячо, без тени сомнения, без промедлений. - И каков же размер твоей любви? - Как тысяча тысяч Империй, Богиня. - Не лжёшь, вижу. Ну а что о тебе, Архангел? - Люблю! - Его? - И только его, Богиня. - Хорошие дети, чистые… Я свободна и скоро восстановлю мир, в Империи и в Мире. Что же ты попросишь в награду за свою добродетель, Архангел Арсений? Арсений молчит, ищет в себе дерзости, храбрости не сказать «мне ничего не нужно». - Ты всесильна, Богиня. И если ты позволишь мне просить, то я прошу одного – исполнения единственного моего желания. - Каково же главное желание твоего сердца? - Забери мои крылья. Прошу, отпусти меня вниз, в Срединный Мир, чтобы я мог провести свой короткий век рядом с тем, кого люблю. Не обрекай его быть одиноким и каждый миг ждать смерти, не имея ни поддержки, ни радости. Более ни о чём не попрошу тебя. - Ты просишь меня сделать тебя смертным? - Истинно так. - Но ты умрёшь. Сколько вам останется на земле – пять, шесть десятков коротких людских лет? Этот срок сравним с шестью днями в Империи. Разве можешь ты отказаться от бессмертия ради этого? - Если можно быть с ним до самого конца, и уйти в Пустоту, держа его за руку, то и мига будет достаточно. Мне не нужно бессмертие, полное тоски по нему. Богиня снова умолкает, внимательно смотрит на приклонивших головы, размышляет. - Что до твоей награды за подвиг? Антон тоже отвечает не сразу, но когда говорит, голос его твёрд, хоть и тих: - Когда я умру, и он придаст моё тело, обёрнутое саваном, огню, даруй ему свободу, избавь от любви, от памяти обо мне. - Юные, почти новорождённые! Как же горячи ваши сердца! Сколько же в вас любви – безрассудной, всесильной, пылающей… Я сделаю, как ты просишь, Архангел, но прежде ответь мне: это ли твоё истинное желание? Оно ли бьётся в твоём нежном сердце? Арсений собирается кивнуть, но язык его говорит совсем другие слова: - Нет, это не есть моё желание. Прошу, верни ему крылья. Арсений чувствует на себе всполох горячего, изумлённого взгляда зелёных глаз, но сам не смеет поднять головы, и только ждёт. - Впредь будь искренен всегда, ибо зорко лишь сердце. Слушай его – ему видней. Да будет так. Крохотные босые ступни, не касаясь каменных полов, делают несколько шагов, и Богиня останавливается за спиной Антона – тихо звенят её серебристые браслеты. - Можешь взять его за руку. Будет немножко больно, ребёночек, но это неизбежно. Боль будет маленькая и короткая, а после неё – уже не будет болеть, никогда. Антон протягивает руку одновременно с тем, как свою руку протягивает Арсений, и их пальцы переплетаются, даря успокоение. А через несколько тягучих моментов в зале раздаётся тихий шелест раскрываемых новеньких крыльев – огромных, наполненных силой и жаждой полёта. - Ну вот и всё. Береги их, Архангел. Я дарую крылья впервые. - Я буду, клянусь, - отвечает Арсений, и прикусывает губу, не зная, можно ли посмотреть. - А я не тебе это говорю. Не отпущу более этого юнца – ни к смертным, ни на окраины Империи. Нам ещё многое нужно свершить для восстановления равновесия. А теперь – идите, вы заслужили передышку. Но вскоре мы увидимся снова, Справедливость и Вера. Когда Арсений, наконец, поднимает глаза, то не находит Богини рядом. Он оборачивается и смотрит на крылья –прекрасные, ладные, тугие, как натянутая тетива. - Архангел… Ты Архангел, любовь моя, ты снова бессмертен!.. И они выходят из Дворцов, держа друг друга за руки, и крылья их соприкасаются, перешёптываются перьями, перед ними – раскинувшаяся бесконечно прекрасная Империя, а впереди – чистый, новый, дивный мир, и бесконечно долгая, не знающая ни боли, ни смерти жизнь, жизнь, полная Истинной их Любви. OWARI