Drunk night

When he is with me, his smile is so loud I hear it with my eyes shut And his nose drips And my mouth drools and his hands are clammy and awkward. Halsey — ABSENCE MAKES THE HEART GROW FONDER

***

Вечер обещал быть теплее. Прохладный ветер развивает запах виски и странную свежесть, которую нельзя описать. Жара наконец спала хоть на пару градусов, но внутри квартиры было ещё душно. Балкон — единственное место, в котором можно выжить сейчас. Юнги не фанат лета, это понятно. Он любит прохладу. Точнее, он любит холод. Низкая температура иногда действовала лучше дешевого кофе, который уже заменил кислород в его крови. Многие считали это странным. Когда Юн рассказывал об этом старым друзьям от прокручивания пальца возле виска их останавливал лишь тот факт, что сам рассказчик сидел рядом с ними. Но неужели это так сложно понять? Неужели так сложно принять, что кто-то другой? Неужели другой должен чувствовать себя чужим?       Можно на пальцах пересчитать тех, кто действительно понимал Мин Юнги. А знаете, что страннее всего? То, что все считали его сумасшедшим из-за любви. С детства — за любовь к зиме. Когда подрос — за любовь к музыке. В старшой школе — за любовь. Из него иногда пытались «выбить дурь», вразумить, что это не хорошо. Не хорошо сидеть с открытыми окнами. Не хорошо быть в наушниках или за фортепиано каждую свободную минуту. Не хорошо сидеть в объятиях (или, не приведи Господь, целоваться) с другим парнем. Почему-то всем было до этого дело. Каждый кидал камень в его огород. А Юнги просто не понимал. Разве это того стоит? Разве можно быть такими двуличными: рассказывать о свободе голоса и выбора, когда все вокруг так сильно перекрывают твои глаза, рот? Разве — — Так, тебе хватит, — Юнги забирает стакан с мартини и швепсом от Чонгука, пока тот пытался сдержать икоту. — Ну хе-о-о-он! Мне уже не 15, могу и напиться разок, — Чон с большими, как у кота в сапогах, глазеет на старшого. — Не-не-не, чувак, не прокатит. Я не буду тебя выносить отсюда сегодня. В прошлый раз ты мне заливал про Ницше, — Юнги выливает остатки напитка в какой-то рядом стоящий цветок. — И всё-таки, — ик, — он говорил хорошие вещи в целом, — ик, — но в некотором я с ним не согласен. Хотя время свое поменяло, из-за чего… — Если ты сейчас не замолчишь, я тебя через этот балкон перекину, философ хренов. — Гении часто отвергаются обществом! — тот городо поднимает палец вверх, от чего Юнги прыскает со смеху. Мало кто понимал и Чонгука тоже. Но как бы про него не говорили, он был миром для своего хёна. Единственным, таким цельным и глубоким. И странным иногда, но таким родным. Чон Чонгук — единственный препарат Юнги от назойливых мыслей. Единственный билет в тишину. Единственное место, куда он может убежать, где он может улыбнуться. Младший начинает крутиться на месте, что-то бурчит про «лучше бы мне дал допить, чем цветок портить». Плед, который должен был его накрывать и согревать, уже валяется где-то на полу. Чонгук не так много выпил, но его уже накрыло. Возможно завтра его голове придется худо. — Юнги-хён? — протянул тот пьяно. — А? — Мин пьет свой напиток, будто воду. — Можно музыку включить? Юнги лишь слегка кивнул. У Чонгука был вкус во всем. Стиль одежды, его тату, музыка. Наверное, последнее объединяет их больше всего.

Chase Atlantic — Numb to the Feeling.

То, как Чон внимателен к музыке, все его движения, каждый взгляд и слово, даже когда пьян, — все это кажется слишком совершенным. Почему-то он кажется спасением всего мира. Ведь он такой, каким дети представляют героя и каких любят взрослые. Он добрый и милый, невероятно красивый и (что уж скрывать)чертовски сексуальный. Ангел, не иначе. Мысли Юнги путаются немного, но это ничего. Это не отрицает всего выше написанного. Чонгук совершенен. И его так хочется оберегать и любить. Он ведь достоин только этого. Каждое его падение и каждый брейкдаун будто режут по живому. С ним не должно быть такого. Его должны хвалить и любить. Любить, даже если это не будет Юнги. Даже если далеко. Он должен быть счастливым, несмотря ни на что. Чон смотрит куда-то в темнеющее небо, так внимательно и спокойно. Рассматривает до деталей. А у его друга рядом из-за него же сейчас крыша поедет. И дело далеко не в том, что тот уже выпил половину Дениелса. — Need you to show me love, ‘cause I’m getting numb to the feeling, — он тихо подпевает вместе с солистом, поправляя отросшие волосы, заставляя бабочку на руке двигаться. Ветер бьет прямо в лицо, возвращает пряди в состояние хаоса. Бабочку будто тоже сметает. Она подлетает обратно к черной футболке. Чонгук смеется. Просто берет и заливается детским, беззаботным хохотом. Если бы можно было запечатлеть смех на теле, весь Юнги был бы в таких моментах с Чонгуком. — Хён, я так пьян! — он почти кричит это с улыбкой, а потом шепчет, — я чувствую себя собой. — Чтобы стать самим собой каждый раз напиваться не стоит. — почему стакан так быстро пустеет? — Не будь букой! — младший чуть-ли не спрыгивает со своего стула и приседает возле Юнги. — Мне кажется у меня крылья выросли. — Ты точно не мешал себе ничего, ангел ты мой? — и тормошит его волосы. — Вы с ветром за одно сегодня? — Гук пытается сделать хоть что-то, чтобы волосы вернулись в прежний вид.       «Если я смогу сделать тебя таким же счастливым когда-нибудь, тогда я готов быть ветром». Никто и не заметил, что сейчас они, оба улыбаясь, просто смотрят на друг друга, друг другу в глаза. Просто так, просто хорошо. Кажется, что во всем теле отдает пульсация крови, что пульс услышит и Чонгук, сидящий рядом. — Гук… — М? — Будь счастлив всегда, хорошо? — Хён… Что случилось? — улыбка на лице Чона пропала. Пусть он и не трезвый, он ещё в сознании. — Нет, ничего, ничего, — Юнги пытается сесть поудобнее чтобы смотреть на Чонгука немного издалека и махает руками в отрицательном жесте. — Просто говорю, что думаю, не обращай внимания. Всё в порядке. — Точно? — Чонгук чуть не упал от такой смены атмосферы (или из-за мартини). — Ты сейчас себе сломаешь что-нибудь, аккуратнее. — А ты тогда занесешь меня в квартиру на руках? — младший смотрит своим размытым взглядом на хёна, пытаясь схватиться за что-то рядом. — Мне лень идти… — Отсоси, потом проси. — как-то на автомате вышло. — А ты настаиваешь?       От такого заявления Юнги чуть не выплюнул свой виски. — Чон Чонгук, ты дурак? — А что? Шутка ведь, — ик. — Я слишком трезв для таких шуток, — старший откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Лучше сейчас игнорировать такие «приколы», он просто не сообража- — Ты бы не хотел, чтобы я тебе отсосал? — Клянусь Богом, Чон Чонгук… — Ты атеист, — на лице Гука появляется дурацкая хитрая улыбка. — Нет, а если серьезно. Почему ты бы не хотел? — он перелаживает руки на ноги Юнги и смотрит прямо в глаза. — Я настолько некрасивый?       Юнги сейчас где-то внутри умер. Погреб сам себя заживо. — Эй, кто тебе такое сказал? — Мин взял того за руки. — Ты о чем? Ты… Ты очень красивый, Гук. Настолько, — найти слова оказывается тяжелее, -…что мне иногда кажется, что ты нереальный. Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. И самый желанный в моей жизни тоже. И не смей думать иначе.

Молчание. Возможно Юнги не настолько трезв.

      Руки младшего всё также в руках его друга. Они просто смотрят. Но эти взгляды совсем другие. Второй видимо испугался своей тирады и пытался что-то сказать, пояснить, что не совсем то имел в виду, что просто хотел по-дружески поддержать. А другой лишь смотрит пристально, будто отключился от мира.       Пока Мин собирался с мыслями и словами, Чонгук сорвался и присел на уровне его глаз. «Он хочет ударить? Что он пытается сделать?»       И тут бабочка подлетает к самому лицу старшего. Резко его лицо притягивают вперед. Только это не поцелуй. Чон просто дышит прямо в губы своего «друга» и как-то агрессивно и голодно осматривает всего Юнги. Так ведь делают друзья, да? У парня из Тэгу паника явно увеличилась, но её перебило биение сердца. — Хён, не стоить говорить того, в чем не уверен. Не мне. Прошу. Ты пьян.       Мин опять умер. Младший попытался встать, только его правую руку словили крепко. Тату сморщилось от сильной хватки. — Может я выпивший, но это не значит, что я вру. — Гук пытается не смотреть на него, смотреть сквозь него. — Я не вру. Не вру... Ты действительно даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Ты безумно красивый и я готов тебе говорить об этом каждый день. Я знаю, что ты себе не нравишься, — пусанский принц опустил голову, — но ты — восьмое. Нет, к черту, ты единственное чудо этого мира. И, и, ты- Уже в который раз Чонгук прерывает Юнги. Только теперь не словами. В этот раз всё-таки поцелуй. Он, как оказалось, целуется не так уж и плохо. Даже очень хорошо. Даже так, что у старшого не хватает воздуха и сил, чтобы достойно ответить. Хочется лишь наслаждаться губами Чона всю оставшуюся вечность. Но он старается взять себя в руки, обвивая младшего за талию и отвечает с такой же нежностью и настойчивостью. Их губы не попадают сразу, мажут поцелуи по всему подбородку, по щекам. Чонгук пытается ухватиться за плечи старшого, потому что чувствует, что выпадет из реальности от этого кайфа. Возможно он успел немного протрезветь за последние пять минут, но это не мешает ему опьянеть еще чуточку.       Чистое безумство. Потому что Юнги чувствует, как его живот сейчас выпрыгнет, что всё в нем сейчас бегает и прыгает от радости и влюбленности. Ощущение, будто все законы физики и химии когда либо существовали только для того, чтобы их губы чувствовали друг друга до электрических импульсов. Безумнее становится, когда Чон первым начинает приходить в себя и, нет, не уходит, а углубляет поцелуй. Он впивается ногтями в плечи «друга» и пытается перехватить язык Юнги, пока их губы все ещё пытаются полностью прочувствовать всё. Старшого долго просить не нужно, поэтому тот еще сильнее и быстрее перебирает губы другого. Он так же поддается, когда Гук садится на его колени, когда зарывается одной рукой в сухие волосы и приподнимается чуть выше, чтобы быть ближе. Настоящая магия происходит, когда они все-таки подстраиваются под ритм друг друга, когда губы начинают неметь, когда Чон начинает оттягивать волосы Мина, а тот, в свою очередь, нежно, невесомо гладит талию.       К их сожалению, целоваться все время не позволит природа. Они отстраняются, давая друг другу чуть места и времени, чтобы прийти в себя. Потому что это слишком для них, чтобы быть полностью в себе.       Юнги возвращается в этот мир, когда руки Чонгука начинают забираться под футболку, когда он чуть нагибает голову и начинает дышать чуть чаще, холод и ветер проходятся прямо по спине. — Гук-и, нам стоит остановиться. Только Гук-и перестал что-либо понимать еще минуту назад. Он начинает целовать, покусывает мочку уха, опускается и зализывает шею Мина и тому стоит огромных усилий, чтобы сдерживать себя и оставаться с более-менее холодной головой. — Чонгук-и, черт, остановись. — Но почему? — даже голову не поднимает. — Ты в-ведь сам говорил, что хочешь меня… — Я хочу тебя так сильно, что взял бы тебя прямо на этом столе, плюя на соседей, но сейчас не лучший момент. — Хён, я не понимаю, — губы Гука так опухли, что у старшого (в который раз) переняло дыхание. Он берет лицо Чона в свои руки и нежно гладит его скулы. — Не прощу себе, если наш первый раз пройдет раньше первого свидания, так ещё и когда мы пьяны. — Какой правильный. — фыркает Чонгук. — Я ведь хочу этого, хён, прошу тебя. — Когда проспимся, обещаю, сделаю всё, что ты захочешь. Хорошо? Чон коротко кивает, до него все мысли доходят с опозданием на пару секунд, поэтому он даже не пытается сделать вид, что понимает что-то. Он просто утыкается в грудь Юнги и пробует привести в норму дыхание. Ему хотелось хёна до сжимающихся кулаков, до крика и до бесконечности. И если бы он не выпил столько, то по-любому бы не дал старшому успокоить его так просто. И как ему удается брать даже такую ситуацию в свои руки? - Хён, мне холодно... - осознание того, что они все еще на улице пришло не сразу. - В квартиру? - Мгм... - Чонгук начал уже закрывать глаза, потому что расслабление ударило неожиданно. - Понесешь меня на руках, как принца? - он как-то странно улыбнулся. - Эх, пошли, сонный ты принц. - Юнги благодарил судьбу, что Гук заставил его год назад записаться в зал. Он поднял того на руках, когда оба залились слабым смехом. - Мой сонный принц. - поцелуй в лоб ещё больше усыпил младшего. - Твой.