Ну, хен, пожалуйста!

      Белокурому Чонгуку восемнадцать. Он оканчивает школу, занимается с особым усилием, чтобы сдать последние экзамены на «отлично». И в жизни у него все почти замечательно: хорошие перспективы на будущее, полноценная семья, состоящая из любящей мамы-добрячки, строгого, но понимающего отца, младшего брата-оболтуса, который в этом году пошел в среднюю школу. А еще у него есть парень, но это вроде как секрет.       По правде, «секретом» это считает только сам Чонгук. Его семья приняла новость о наличии молодого человека у своего старшего сына на удивление спокойно. Мама, конечно, сперва растерялась, не зная как реагировать, косо поглядывала на мужа, и ожидая того, что же он скажет, молчала. Но ничего плохого отец Чонгука не сказал. Он подбодрил сына, подколол его шуточкой «надеюсь, он не старше меня», а после и вовсе стал настаивать на скором знакомстве.       Но из Чонгука же ни слова не вытянешь! Даже клещами!       И поэтому когда одним поздним воскресным вечером в дверь семьи Чон постучали, и младший сын побежал открывать, на пороге оказался приятной наружности молодой парень. Младший брат Чонгука — Соджун, так и застыл в дверном проеме, глазея на высокого парня в кожаной куртке с шипами, открывая и закрывая рот как рыба. Вскоре в прихожую подтянулись и другие члены семьи, узнать, кто приходил или поздороваться с поздним гостем. Парень сказал «Здравствуйте, меня зовут Юнги», пожал руки отца Чонгука и Соджуна, и в тот момент это перестало быть секретом для семьи Чонгука. После того вечера все разом потеряли интерес к личной жизни Чонгука (хоть отец иногда и не упускал возможности подшутить над сыном), это и к лучшему. Все приняли парня Чонгука как еще одного члена семьи, и даже не лезли с расспросами почему задержался после школы или почему не ночевал дома. В вечер знакомства, Юнги отвечал честно на все вопросы, волнующие родителей Гука. «У меня своя тату-студия, небольшая квартирка, и обеспечиваю я себя сам уже лет с шестнадцати» — по мнению Чонгука это все, что волновало его родителей, это успокоило их и заставило усмирить свое любопытство. У Чонгука нет друзей в школе, поэтому после учебы он может пропадать либо у Юнги в студии, наблюдая за его работой, либо у него дома, где он при желании может остаться ночевать, ведь добрая половина гардероба Чона давным-давно перекочевала в шкаф Юнги.       Так что, да, единственные сложности в жизни Чон Чонгука (которые не затмевают замечательности) — отсутствие друзей в школе (да и вне школы) и предстоящие экзамены.       А вот у Юнги всякие сложности будет посерьезнее всякой замечательности. Ему двадцать пять, он взрослый и серьезный человек, по уши загруженный работой в студии, корпящий ночами над эскизами тату, занимающийся бумажной волокитой, платящий налоги государству и зарплату своим сотрудникам. Но несмотря на всю свою занятость, сверхзагруженность, серьезность, он по уши влюблен в Чон Чонгука. И Юнги абсолютно не важно, что Чон иногда жутко надоедлив, особенно тогда, когда просит объяснить непонятную ему тему по тригонометрии «простым и понятным языком». Юнги абсолютно все равно, что Чонгук иногда заваливается к нему в студию посреди рабочего дня сразу после учебы, ведь Юн знает, что у младшего друзей нет, да и не против он вовсе, чтобы его Гуки сидел и наблюдал за тем, с каким серьезным лицом Мин набивает тату очередному клиенту. И хоть Чонгук и раздражает Юнги иногда (самую малость), он его все-таки любит. Любит его улыбку, звонкий смех, дебильные шутки. Любит его веснушки и светлые кудри, его реснички-иголочки и каждую родинку на его лице и теле. Любит то, как все его «сложно» у Чонгука превращаются сиюминутно в «просто изи».       Хотел бы Юнги, чтобы у него все тоже было «просто изи». — Ну, хен! Пожалуйста! — Канючит Чонгук, забираясь к сидящему в кресле Юнги на колени, и принимаясь прыгать на его бедрах, как маленький ребенок.       Юнги поднимает на него взгляд, заглядывает в просящие щенячьи глазки, жмурится, словно от удара, потому что спокойно переносить такие взгляды Чона просто невозможно. Он откладывает карандаш, которым усердно выводил линии будущего эскиза тату на бумаге и откатывается вместе с Чонгуком на его коленях назад. — Чонгук, не мешай мне работать, — строго говорит Мин, и, похлопав парня по бедру, пытается спихнуть с себя его тушку.       Чон дует губки и обиженно складывает руки на груди. Юнги наблюдает это несколько секунд, сводит брови у переносицы, и снова пытается скинуть Чонгука со своих колен. Безрезультатно. Тот будто прирос, и остался неподвижной и обиженной статуей. — Хен, ты не понимаешь! — Снова заводит Чонгук свою шарманку, отбрасывая напускную обиду, искрящимися азартом глазами, заглядывает в усталые и сонные старшего. — Я ведь за все года обучения не сделал ничего стоящего! Я хочу уйти красиво, чтобы меня помнили! — Ты не корабль, чтобы уходить красиво, — устало выдыхает Юн, и складывает руки в замок на пояснице Чонгука. Кажется, он начинает привыкать к приятной тяжести на бедрах и постепенно немеющим пальцам ног. Если бы Чон перестал уговаривать его на очередную юношескую авантюру, то он бы вполне смог работать в такой позе, с большим несмышленым ребенком на коленях. — Занялся бы подготовкой, не мне тебе напоминать, что завтра у тебя последний экзамен. — Вот именно! Этой мой последний шанс! — Не унимается Гук, снова принимаясь доказывать гениальность своей идеи. — Я не хочу, чтобы меня запомнили как тихого красавчика-ботаника, которого все за спиной называют девственником, — блондин хнычет, утыкаясь лбом в шею старшего, и начинает приводить в действие свою новую тактику уговоров — шептание и бормотание в шею Юнги «ну, хен, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!».       Юнги внимает молящему шепоту добрых пару минут, поглаживая Чонгука по спине и перебирая волосы на затылке. Но как только Гук стих, и его бормотания превратились в едва ощутимые поцелуи-бабочки в шею, Мин заговорил своим хриплым голосом: — Если тебя уже запомнили как тихого красавчика-ботаника, которого все за спиной называют девственником, то приведи мы твой бредовый план в исполнение, все сразу изменят свое мнение? — Спрашивает старший, чуть ухмыляясь.       Чонгук какое-то время молчит, обдумывая слова Мина, а потом возмущенно поперхнувшись воздухом, скидывает с себя шальные руки Юна, и насупившись, выдает: — И ничего он не бредовый, это ты просто не понимаешь, насколько он идеален! — Чонгук сейчас действительно напоминает Юнги ребенка. Милого такого, который даже после сотого отказа продолжает стоять на своем, упрашивать поступить так, как надобно ему.       Юнги улыбается ему по-доброму, заправляет прядь светлых волос за ушко, и любуется его умильно злым личиком. Ей Богу, дитя. — Так просвети же меня, — просто отвечает Юнги.       И в этот момент глаза Чонгука вспыхивают радостью. Лед тронулся, Юнги оттаял, и готов идти ему на уступки. Он снова забывает про всякую обиду, улыбается слишком солнечно для пасмурного Юнги, обвивает его шею руками, быстро чмокает в нос, благодаря за терпение и понимание, и переведя дух, начинает рассказывать. — Ты приедешь за мной после экзамена на своем крутетском мотоцикле, — мечтательно начинает Чонгук, и удобнее устроившись на онемевших бедрах Мина, продолжает. — Я выйду из школы и пойду к тебе навстречу. А когда я окажусь совсем близко, я поцелую тебя в щечку, вот так, — Чонгук приближается к лицу Мина, и оставляет на его щеке, совсем рядом с губами, нежный долгий поцелуй, после чего отстраняется. — А ты должен быть немного груб со мной, — блондин берет своими руками руки Юнги и укладывает одну себе на талию, а другую на попу, и довольно улыбаясь, возобновляет рассказ. — Притянешь меня к себе за талию, так, чтобы наши носы соприкоснулись, сожмешь в руках мою задницу, так, чтобы искры из глаз посыпались, и горячо поцелуешь в губы, так, как будто ты сильно-сильно соскучился по моему телу. — Вот так? — Спрашивает Юнги, слегка улыбаясь, после чего грубо притягивает к себе парня, сталкиваясь с его носом своим. Чонгук ахает, выдыхая теплый воздух в губы Мина, когда тот от души начинает наминать его ягодицы, будто и вправду сильно-сильно соскучился по его телу. А затем изголодавшимся зверем остервенело вгрызается в губы Чона, целует горячо и развязно, сталкиваясь зубами, вылизывая чужие губы, сплетаясь языками, жадно чавкая и улыбаясь в поцелуй. У Чонгука от этого внезапного порыва начинает кружиться голова, дыхание сбивается. Перед глазами темнеет так внезапно и беспросветно, что кажется, будто еще секунда, и он и правда увидит Галактику, находясь на вершине блаженства, и рассыплется на сотни тысяч мерцающих звезд, пополнив собой бескрайний космос.       Чонгуку настолько хорошо, что он не хочет, чтобы эта показушная демонстрация кончалась. Он хочет самозабвенно целовать Юнги настолько долго, насколько это возможно, хочет растянуть этот миг на вечность, и никогда не отрываться от его мягких и влажных губ.       Но когда Юнги прекращает его целовать, Чонгук глубоко затягивается воздухом, тихо стонет, и с прикрытыми в неге наслаждения лениво тянет: — Да, именно так, хен. — И все равно твой план — полный бред, — Юнги смотрит на разомлевшее лицо младшего, на его трепещущие веки, на его юркий язычок, скользящий по заалевшим губам, на его белесые передние, будто кроличьи, зубы, которыми старается незаметно для Мина прикусить губу, и продлить хотя бы на секунду то наслаждение, которое дарил ему Юнги. — Ну, хен, пожалуйста, — снова канючит Чон, начиная игриво скакать на бедрах Юнги. — Я буду месяц мыть полы у тебя в студии! Я буду делать все, что ты скажешь! — Чонгук, видя что-то недоброе в глаза парня напротив, на секунду пугается, что все, что он успел проделать было зря. У Юнги бывают частые перемены в настроении. Бывает, он за секунду переключается с режима «милашка-хен» на «булыжник, который прилетит тебе в глаз, если ты не отстанешь от меня». Поэтому Чонгук тут же находится, и зажмурившись чтобы не видеть сурового взгляда Юнги, начинает быстро-быстро лепетать: — Ну, хен, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Чонгук…       Юнги собирается ему что-то сказать, но ему и слова вставить не дают, перебивая уже более громким и невероятно надоедливым: — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, хен! — Чонг… — Прошу-прошу-прошу! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Да замолчи ты! — Прерывает его Юнги. — Достал со своим «пожалуйста»! — Мин хмурится, поджимает губы, и принимается более решительно спихивать с себя Чонгука, стараясь не смотреть на его растерявшееся и погрустневшее личико. — Вали зубрить конспекты, и не мешай мне работать, — басит Юнги, придерживая за талию младшего, пока тот нерешительно поднимался на дрожащие и такие же затекшие, как и у самого Мина, ноги, а потом, смягчившись, добавляет: — только не забудь сказать мне, во сколько за тобой заехать.

***

      Наверное, стоит отметить, что Чонгук вовсе не мальчик-цветочек, хоть именно таким он и кажется на первый взгляд. У него бойкий характер, но вкупе с врожденной стеснительностью, он на глазах у незнакомых или малознакомых людей превращается в типичного ботаника, только очков с толстыми линзами и глупой жилетки поверх рубашки не хватает. Но стоит разузнать его получше, стоит сблизиться с ним, завоевать его доверие, как Чонгук сразу же начнет травить свои дебильные шутки, улыбаться во все тридцать два, и приставать со всякими мелочами. Но без всего этого Чонгук — не Чонгук. Он славный малый, и Юнги искренне не понимает, почему тот не смог обзавестись друзьями. Его бы ценили за ум и доброту, за милые привычки, за то, как он умеет смешно пересказать даже очень грустные истории. Но не смотря на все это, у Чонгука нет друзей. Не то чтобы он законченный одиночка. Нет, это не так. У него есть приятели и знакомые, почти у всех его одноклассников есть номер мобильного Чона, и те с завидной регулярностью названивают ему по вечерам с вопросом «а че задали по химии, бро?» и просьбой «дашь списать английский, оппа?». И с ними же Чонгук иногда обедает в школе или разговаривает об учебе в перерывах. Но не смотря на все это, никто из класса Чонгука не смог стать ему другом, даже за много лет совместной учебы.       Также, наверное, стоит отметить, что если Чонгук убедил себя в чем-либо, то разубедить его обратно не выйдет, как ни крути. Если Чонгук вбил себе что-то в голову, то выбить обратно не получится даже отбойным молотком. И поэтому, Юнги быстро сдался, понимая, что Чонгук уверен в том, что его идея «идеальна» и «гениальна», даже больше чем в том, что Земля имеет форму шара, а ее спутник — Луна. Юнги знает, что спорить с Чоном бесполезно. Знает лишь потому, что сталкивается с этим ежедневно.       В день их знакомства, Чонгук сразу показался Юнги малость назойливым. Он пришел к нему в студию под видом посетителя, разузнал все что можно и что нельзя про татуировки, а потом начал спрашивать требуются ли в тату-студии работники. Лишние руки нужны были всегда, да и к тому же, старшеклассник — это практически бесплатная рабочая сила, которая будет пахать неполную смену, лишь за одну идею работы. Чонгук был согласен на любую работу: мытье полов, чистка санузла, сидеть за стойкой администратора и записывать клиентов, расставлять баночки краски по полкам, вести официальную страницу в instagram. И это немало подкупало. Но с милым и обаятельным парнем Юнги так поступить не смог. И в итоге Чонгук прописался в студии Юнги, а вскоре и в его сердце.       И, наверное, именно сейчас стоит отметить, что Юнги не умеет отказывать Чонгуку. Нет, без шуток, он серьезно поддается всем его уговорам. Как бы Мин не противился этому мелкому манипулятору, стоит взглянуть на его милейшее личико, увидеть его огромные глазки, как у кота из Шрека, считай негласное сражение проиграно. Чонгуку нужна подработка? Юнги предоставляет ему широкий выбор: от мытья толчка до сидения за стойкой в холле. Чонгук хочет называть начальника «хен»? Окей, называй, пока язык не отсохнет. Чонгук хочет пообедать с хеном? Классная идея, куда идем? Чонгук просит объяснить еще раз недопонятую тему? Показывай что там тебе не понятно. Чонгук еще много чего просил, Чонгук еще больше хотел, и все это всегда сопровождалось и будет сопровождаться «ну, хен, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».       Но вот когда Чонгуку захотелось «уйти красиво», Юнги должен был сказать «нет». Но он не смог в очередной раз. Чонгук ведь был бы таким несчастным, откажи ему Мин. Юнги бы не простил себе, если бы у Гука не осталось крутых воспоминаний со школьных лет. У него самого таких предостаточно, а у тихого Чонгука, которого все за спиной кличут девственником — нет. И отбери Юнги у Чонгука его последний шанс сделать что-то запоминающееся, он бы проклял себя. Поэтому, осознавая все нюансы, Юнги дал «добро» на реализацию плана. Если Чонгука сделает хоть на минуту раскрытие его «секрета» перед одноклассниками счастливым, то Юнги готов пойти на это. И даже если это вовсе не последний шанс (он уверен, что львиная доля одноклассников Чона поступят с ним в один институт), Мин все равно выложится по полной ради Гуки.       Стоит сказать, что Чонгук непросто так выбрал именно это для того, чтобы запомниться своим одноклассникам (да и простым зевакам). Его милый и добрый Юнги, не выглядит милым и добрым от слова «совсем». Юнги он по всем заповедям фильмов о «плохих парнях» любит носить косуху с шипами, рваные на коленях черные джинсы, футболки с глубокими вырезами, открывающие вид на его татуированную шею. Юнги водит Harley-Davidson — невероятной красоты мотоцикл, на который засматриваются все кому не лень. И Чонгук ощущает гордость за себя, ведь он знает, что многие провожают взглядом Юнги, управляющего мотоциклом, и его, сидящего позади, прижимающегося очень тесно и обнимающего Мина за талию. Чонгук доволен собой, ведь именно ему достался лакомый кусочек.       Чонгук хочет, чтобы когда он закончил школу, сдал последний экзамен, его одноклассники помнили его как умного красавчика, который заполучил бэд-боя на мотоцикле, а не как ботаника (пусть и красивого), которого все считают девственником.       Он хочет разбить в дребезги этот образ. Он ему так надоел. Но почему-то за десять минут до момента икс Чонгуку становится страшно. Он даже порывается написать Юнги сообщение и отменить все. Но поразмыслив, решает довести дело до конца.       Когда звенит звонок, оповещающий о конце последнего экзамена, Чонгук под радостные и разочарованные вскрики одноклассников встает со своего места, и кладет работу в общую кучу на стол учителя, а затем снесенный толпой утомленных учеников, выходит из класса. Его школьные приятели, которых он, возможно, сегодня видит в последний раз, без умолку трещат о минувших часах, за которые они написали экзамен. Они обсуждают варианты, которые им попались, степень сложности тех или иных заданий, ответы которые они дали, и много другое… Но Чонгуку сейчас не до них, его мысли совсем в другом месте, и слушает он в пол уха. Они небольшой кучкой выходят на школьный двор, где по ощущением собралось вдвое больше людей, чем учатся в самой школе. Это легко объяснимо — родственники и друзья пришли встретить своих близких с экзамена, поздравить с этим событием. К Чонгуку подходят совершенно незнакомые ему люди, которые являются друзьями его школьных приятелей, они все поздравляют Чонгука на ряду с другими, жмут ему руку, хлопают по плечу. Чонгук робеет, но поздравления принимает.       В груди появляется легкий трепет, дышать становиться сложнее. И неясно, это все из-за большого скопления людей, или из-за Harley-Davidson, который въехал на территорию школы.       Сердце Чона делает неистовые кульбиты, опускается в желудок, и начинает бешено колотиться о его стенки, вызывая легкое чувство тошноты, которое Чонгук подавляет, сделав несколько глубоких вдохов. Чонгук понимает, что дороги назад нет, что это вот-вот начнется.       Когда Юнги тормозит в нескольких метрах от Чонгука, припарковавшись у бордюра, снимает мотоциклетный шлем и поправляет черные как смоль волосы, Гук уже не может оторвать от него взгляд. Он выглядит сногсшибательно, словно не он не спал всю ночь, сперва работая над эскизом будущего тату, а потом проверяя готовность Чона к экзамену. Он понимает что завис, рассматривая своего парня в тот момент, когда с боку становятся слышны переговоры в полголоса одноклассниц. «…такой горячий, да еще и на таком мотоцикле» — слышит Гук обрывок фразы, и понимает что пора действовать.       В этот же момент, Юнги, наконец, находит глазами фигурку Чонгука в школьной форме — синий брючный костюм-двойка и галстук. Он нагловато улыбается, когда их взгляды пересекаются, и как бы невзначай оглядывается по сторонам. Юнги толкает язык за щеку, и манит пальцем Чонгука к себе. У Чонгука сердце из желудка ухает в пятки. — Мне пора, ребята, пока, — Чонгук бегло прощается с одноклассниками, и под их ошалелые взгляды, вприпрыжку направляется к Юнги, сложившему руки на груди и опирающемуся поясницей о мотоцикл. Выглядит он внушительно. Будто прибыл сюда не парня своего с экзамена встретить, а начистить кому-нибудь рожу. Словом, выглядит он как мечта девочки-подростка, со всей этой чрезмерной суровостью, тяжелым взглядом, броской одеждой и мотоциклом за спиной.       Чонгук затылком чувствует упирающиеся в его спину взгляды, несколько раз оборачивается, осматривает оставшихся позади приятелей, в очередной раз убеждается в том, что к нему приковано их внимание. Чон улыбается им робко и неловко, чуть махая ладонью на прощание, но глубоко в своих думах, он уверен, что те этот жест прощаньем не сочли. Ну и что с того, что Чонгуку в кое-то веки захотелось заполучить всеобщее внимание? Что с того, что Чонгук хочет доказать всем этим любезным одноклассникам, что никакой он не тихоня? Он хочет уйти красиво, с пафосом, с гордо поднятой головой, и черт возьми, избавиться от клейма «девственник».       Юнги встречает его улыбкой. Чарующей, притягательной, такой, от которой девушки непременно сходят с ума. И Чонгук улыбается ему в ответ, негромко говорит «привет, хен», получая в ответ хриплое «как на экзамене?», на что Чон отвечает ему усталой улыбкой, а затем, подходит совсем близко, и долго целует в щеку.       Отовсюду слышатся перешептывания, улюлюканье, и другой разный гомон. Кажется, Чонгук слышал звук затвора камеры на телефоне.       Чонгук слегка смущается, потому, что знает, что должно произойти дальше, но всячески старается взять себя в руки, не выдавать своего волнения. Они находятся на школьном дворе, где по меньшей мере сотня людей, и обычно, такое количество внимания за раз Чонгук перенести не в силах. Его на секунду охватывает паника, волнение, словно крупная волна захлестывает его, топит. Но так же быстро Чонгук понимает, что сейчас не время копаться в себе, думать о каких-то своих страхах, своей неловкости, неуверенности. Он затеял все это не для того, чтобы в последнюю секунду отступить. Он снова делает глубокий вдох, прикрывает подрагивающие веки, и успокаивает бушующий океан эмоций, подавляя очередную волну страха. Он нацепляет на лицо маску спокойствия, боковым зрением рассматривает толпу зевак. Это опять же, легко объяснимо — они не каждый день видят подобные сцены, да еще и с участием тихого и незаметного ботаника Чон Чонгука в главной роли. — Смотри, малыш, так много людей пялятся на нас, — игриво тянет Юнги, неторопливо взбираясь подушечками пальцев по предплечью. А Чонгука прошибает мощным разрядом от одного только «малыш», не говоря уже о невесомых, едва уловимых прикосновениях. — Ты ведь этого хотел, верно? — Чонгук еле заметно кивает, млея от прикосновений Юнги. В таком состоянии, когда мозг уже практически не думает, Чон вполне способен дать согласие даже на отсечение своей головы, если, разумеется, палачом будет назначен Мин Юнги. Секундой позже Чонгук ловит себя на мысли, что все, что происходит сейчас, нравится ему ужасно. Он чувствует цепкие взгляды безымянных людей из толпы, и пылкий, тяжелый взгляд Юнги, который, кажется, оседает на его коже липким слоем. Чонгук практически плавиться под его взором, и он готов признать, что все происходящее его возбуждает. Возможно интимность обстановке добавляет то самое «малыш», которое Мин использует исключительно на территории спальни. «Малыш» — это своего рода прелюдия, которая понравилась и Чонгуку и Юнги. Чонгуку нравится когда о нем заботятся, нравится когда ему говорят как поступить, нравится когда его хвалят, холят. И Юнги стал именно тем, кто готов заботиться о Чонгуке, холить и хвалить. И это распространяется не только на территорию спальни.       Перешептывания и ранее тихие разговоры усиливаются, от чего Чон чувствует себя слегка неуютно. Но это ощущение быстро пропадает. Его затмевает ощущения больших жилистых рук Юнги на его талии. Мин слегка грубо притягивает его ближе к себе, заставляя положить руки себе на плечи, а второй рукой скользит по бедру к ягодицам, и слыша тихий вздох Гука, не без удовольствия сжимает сквозь ткань классических брюк. Чонгук скулит, кусает губу, жмурится, делает все, чтобы приглушить предательски громкий стон. В такие моменты, ему едва удается держать свой голос в узде. Его окатывает гигантской волной жара, стоять в этой глупой школьной форме становиться невыносимо. Он бы предпочел быть распят на постели абсолютно голым, быть придавленным к матрасу телом Юнги.       Спустя секунду, Юнги требовательно впивается в губы Чонгука, начиная быстро набирать обороты и кусать нежные губы младшего. И в этот момент весь окружающий мир перестает для него существовать. Перешептывания и разговоры перестали касаться его слуха. Единственное, что слышно четко и ясно сейчас — бешеный стук его сердца. Ему больше неважно клеймо девственника, неважны десятки пар глаз направленные на него. Также не имеет никакого значения внимание, которым он теперь не обделен.       Закрадывается вопрос: а было ли ему все это нужно? Чонгук теперь в этом очень сомневается.       Чонгук быстро забывается, решая оставить все эти размышления «на потом», растворяется в поцелуе, и растеряв всю свою скованность, жмется к Мину теснее. Он обнимает шею старшего, цепляется так отчаянно, будто это его единственная опора и без нее он непременно рухнет. И отвечает на поцелуй он с такой отдачей, что кажется, будто не целовал его много лет, будто истосковался неимоверно. Юнги улыбается в поцелуй, как и всегда, наслаждается моментом. Он уверен, что Чонгук чувствует себя счастливым. А если счастлив его Гуки, счастлив и он сам.

***

      Чонгук воодушевленно пересказывает Юнги задания из своего варианта, рассуждая о том, правильно ли он ответил. Юнги слушает его внимательно, утвердительно мычит, когда младший, важно задрав голову, говорит о том, как применял знания, полученные в ходе усердных занятий, на практике, а сам копошится в замочной скважине ключом.       Дверь поддается, и парни проходят в прихожую. Чонгук, все еще продолжая рассказывать, наклоняется и начинает расшнуровывать кроссовки, Юнги же свои стягивает за пятки и остается в прихожей, дожидаясь, когда Чонгук снимет свою обувь, собираясь проконтролировать, поставит ли тот кроссовки на полку для обуви.       А потом происходят то, чего не ожидал от себя даже сам Юнги. Он смотрит на Чонгука, изогнувшегося не в самой приятной позе, пытающегося развязать морской узел на шнурках кроссовок, но из-за плохого освещения так быстро, как он хотел, сделать это не удается. Мин ловит себя на мысли, что без зазрения совести рассматривает чонгукову спину, его изгиб талии и крепких бедер, упругие ягодицы, которые хочется сжимать в ладонях, оставлять там свои метки — укусы, засосы, синяки от пальцев — все что угодно, лишь бы Чонгук хоть на короткий промежуток времени казался меченным. — А потом он повернулся ко мне с таким серьезным лицом, что я подумал, у него кто-то умер, — пропыхтел Чонгук, перенося вес с одного бедра на другое, и продолжая возиться со шнурками. — И спросил чему равен квадратный корень из… — Гук ахает, и чуть не валиться на пол, когда ощущает на своей заднице крепкие ладони Юнги. Тот не видя никакого протеста со стороны блондина, удовлетворенно промычал, сжимая в руках упругие ягодицы. Младший учащено задышал, почувствовав как руки Мина начали пробираться под пиджак вверх по спине, оглаживая мышцы скрытые под белой рубашкой, а задницей Чонгук отчетливо ощутил стояк Юнги. Юнги его хочет. — Хен, пожалуйста…       Чонгук правда не знает, о чем просит, но выходит это настолько жалобно, что сердце любого забилось бы чаще. И Юнги, наверное, уловил то самое, о чем так жалобно просит Чон.       Стоять в такой позе Чону неудобно. Спина уже затекла, ноги сводит короткими спазмами. Он разгибается, поддерживаемый руками Мина, и прижимается спиной к груди Юнги так тесно, что, кажется, будто он ощущает под лопатками его сердцебиение. Юнги водит руками по его телу, губами оставляет влажные поцелуи на шее и загривке, холодным носом касается тонкой кожи за ухом, вызывая табуны мурашек и тихие стоны. Руки Мина останавливаются, и Чонгук, лишившись ласки, захныкал, забормотал какой-то едва слышимый бред себе под нос. Он, желая возобновить движения рук Юнги, поспешно обхватил тонкие, узловатые пальцы старшего, путая их со своими, и повел их переплетенные кисти к своему паху. Юнги на это лишь хмыкнул, касаясь подушечками пальцев топорщащейся ширинки, а после несильно надавливая. Чонгук издал первый по-настоящему громкий стон.       К слову, Чонгук никогда не умел быть тихим. По крайней мере, он очень громкий в обществе тех, с кем ему комфортно. И эта его «громкость» проявляется не только в момент сильного возбуждения. Он может громко петь песни в душе, рассказывать какую-то смешную историю на повышенных тонах, или усердно работая над чем-то, не замечая того, громко разговаривать с самим собой. Юнги, естественно, никогда не признается в том, что находит эти его привычки милыми. Как и в том, что ему до жути нравится то, как Чонгук поет в душе. У Чона, по его меркам, очень красивый голос. Этим красивым голосом он говорит с самим собой, поет в душе, и стонет. — Хен, ох, черт, Боже, — простонал на высокой ноте Чонгук, неосознанно толкаясь навстречу руке Мина. Ему нужно так мало, для того чтобы практически сойти с ума от возбуждения: Юнги, чуть надавливая, массирует твердый член сквозь ткань классических брюк, прикусывает мочку уха и кожу на задней стороне шеи, прижимается своим пахом к ягодицам Чона. Чонгук раскраснелся, едва дышит, боясь лишний раз неосторожно выдохнуть и кончить раньше времени в штаны. Юнги этому рад не будет. Из его рта все больше сыплется громких вздохов, мычаний, упоминаний Бога, черта, и конечно же его любимого хена. — В спальню, живо, — скомандовал Юнги, убирая руки от чонгукова тела. Чонгука почти скручивает от этого властного голоса, низ живота стягивает настолько сильно, что это почти что больно. Он, приглушая разочарованный стон, закусил губу и быстро закивал. Холод исчезновения рук Юнги ощущался как нечто аномальное. — К тому моменту, когда я войду в спальню, на тебе не должно быть одежды, понятно? — П-понятно, — тихо пролепетал Чон. Из его уст это прозвучало как-то совсем зажато и обиженно, будто слова Юнги больно задели его душу. Но они оба понимают, что это легкая небрежность к друг другу необходима им сейчас. Она поможет им вместе дойти до высокого утеса, и стоя на вершине, испытать непередаваемое наслаждение от прикосновений друг друга, а потом, сплетя тела и души в прочный жгут — сорваться с утеса вниз. Но это все необходимо для того, чтобы вновь ощутить твердую землю под ногами, и поднявшись, вновь начать подъем вверх.       Чонгук, стараясь не терять времени и не испытывать на прочность терпение Юнги, шустро зашагал в спальню. Ноги его не слушались, при каждом шаге так и норовили подкоситься в коленях, а в паху стоило шевельнуться, от тесноты брюк чувствительный орган простреливало приятной болью. От одежды хотелось избавиться как можно скорее, и когда Чонгук все-таки добрался до спальни, первым делом он стянул с себя пиджак и галстук, отбрасывая вещи на спинку кресла. Следом он непослушными руками стал расстегивать ремень, громко звякая пряжкой. Бегунок молнии разъехался, и наступила долгожданная свобода. Чон смотрит вниз, на влажное пятно на серых слипах и жутко смущается этого вида. Ему нужно немного, в отличие от Юнги, чтобы подойти к той черте, за которую если переступишь, потеряешь рассудок в агонии возбуждения, начнешь метаться из стороны в сторону и умолять кого-то зримого или не зримого позволить кончить. А Юнги уже давно выучил, что необходимо сделать для того, чтобы Чонгук начал умолять.       Чонгук прогоняет эти мысли из головы и быстро стягивает слипы с себя, отбрасывая их к другой уже снятой одежде. Возбужденный орган упирается в живот и застенчиво прячется за крайнюю плоть. Он немного рассеянно разглядывает комнату и все то, что его окружает. В спальне у Юнги стоит кровать, на которой он вместе с Чонгуком может улечься поперек и в услад выспаться. Шкаф на пол стены с большим зеркалом, в котором, к сожалению (по мнению Чонгука) не отражается кровать. Зато в зеркале отражается крупный и вместительный комод, который, как и шкаф хранит в себе вещи младшего. Чонгук топчется на мягком ковре, медленно расстегивая пуговицу за пуговицей на рубашке, затуманенным взглядом рассматривая ворох одеяла на постели с темно-серым постельным бельем. Юнги как-то говорил, что ему нравится как выглядит его кованая кровать с серыми простынями, с подушками обернутыми черными наволочками и объемным ватным одеялом, заправленным в пододеяльник в цвет простыни. Он сказал, что как художник, видит в этом что-то эстетически привлекательное. Чонгуку не оставалось ничего, кроме как согласиться, потому, что он сам ничего не смыслит в этом деле. — Я вроде бы сказал, чтобы к моему приходу ты был без одежды, — раздается за спиной голос Юнги. Чонгук вздрагивает, выныривая из своих мыслей, и мгновенно оборачивается. Мин стоит в дверном проеме, вальяжно опираясь плечом о косяк, и с вероятностью в сто с лишним процентов, изучая взглядом давно изученное тело Чона. Юнги скользит взглядом по его фигуре, цепляясь за острые колени, натренированные бедра, бока и талию, прикрываемые белоснежной рубашкой. Юнги считает это привлекательным.       И вот сейчас, наверное, стоит сказать, что Юнги и Чонгук полные противоположности. Но по закону физики — отрицательно и положительно заряженные частицы притягиваются. Если Чонгук громкий, несносный мальчишка, который шутит дебильные шуточки, то Юнги невероятно тих и рассудителен. По правде говоря, настолько тих, что его шагов никогда не бывает слышно, будто он не по полу шагает, а по воздуху. И говорит он обычно в полголоса, или когда совсем лень, шепотом. И шепот его похож на шелест листвы в осеннем парке. И чувство юмора у него прекрасное. Шутки всегда выходят смешными и не обидными, а подколы остроумными и запоминающимися. Чонгук всегда считал это привлекательным. — Хен, я… — Тише, — перебивает его Юнги, отталкиваясь от косяка и делая несколько широких шагов к Чону. — Все нормально, не переживай, — голос у него привычно негромок, но сейчас как-то звучит по-особому расслабленно и успокаивающе. Чонгук прикрывает глаза и пытается впитать его голос в себя, чтобы тот никогда не покидал его. Но вот незадача, его прервали. Рука Мина коснулась кожи живота, а после заскользила вверх к груди, отчего Чонгук на секунду перестал дышать, а член, прижавшийся к низу живота, заинтересованно дернулся. Чон рвано выдохнул, когда с груди рука перебралась на шею, а после и на щеку. У Юнги руки пахнут глицериновым мылом. — Ты такой милый в этой рубашке. Давай оставим ее, что скажешь?       Чонгук, раскрыв глаза, видит полуулыбку на лице старшего и улыбается в ответ. В уголках глаз у Мина собрались мимические морщинки, чем-то напоминающие гусиные лапки. — Хорошо, хен, — на выдохе произнес Гук.       Он сделал маленький шажок к Юнги, преодолевая разделяющее их расстояние, и ткнулся носом в щеку старшего, аккуратно, будто то под строжайшим запретом, поцеловал в скулу. Юнги был на немного выше Гука. Разница незначительная, всего несколько сантиметров, но с виду очень заметная. Возможно, тому причина разница в их телосложении. Юнги много времени уделяет своей физической форме, так как работа у него сидящая. У него хорошо развиты грудные мышцы, отчетливо виден пресс, и в целом фигура у него статная, мужественная. Чонгук же довольно худой, хоть фигура у него и подтянутая, но выглядит до неприличного хрупкой. У него тонкие запястья, острые локти, колени и ключицы. Но вместе со всем этим, у Чонгука едва проглядывает пресс, упругие ягодицы и бедра, и все это ему досталось без особых усилий. Юнги так не везет, он пашет по несколько часов в зале три раза в неделю чтобы поддерживать форму. Для Чонгука всегда все «просто изи».       У Чонгука чуть дрожат ноги, когда Юнги поудобнее перехватывает его поперек спины, и притягивает для поцелуя. Он целует его медленно и трепетно, но при этом настольно горячо и возбуждающе, что для Чона это сравнимо с американскими горками. То обжигает жаром жгучего возбуждения, то будто в ледяную воду окунает. Но Чонгук все еще находится в пубертатном периоде, его возбуждает абсолютно все, даже малейшее прикосновение к чувствительным зонам. Но если говорить откровенно, Чонгук очень чувствительный везде. Особенно если его трогает Юнги. А Мин не стесняясь трогает, везде куда руки дотягиваются. Он сжимает в руках кожу на бедре, оставляя отметины полумесяцы от ногтей, гладит живот совсем близко к члену и покрасневшей головке, но будто специально избегает прикосновений. Чонгук жалобно скулит в его губы, толкаясь тазом вперед, создавая легкое трение нежной кожи о грубую ткань джинсов. Ему кажется, что Юнги совершенно не замечает его состояния натянутой до предела струны, что он намеренно игнорирует его сочащийся смазкой член. Чонгук как росточек тянется вверх, настойчивее терзая губы старшего, запуская руку в его волосы и чуть оттягивая за корни.       Юнги реагирует слегка заторможено: медленно приоткрывает глаза, смотрит из-под ресниц вблизи на лицо Чона потемневшими от возбуждения и затуманенными похотью глазами. А потом, неожиданно для Чонгука, и возможно для себя тоже, поддается какому-то порыву у себя в голове и толкает блондина к кровати. Тот слегка теряется, растерянно смотрит на Юна, взвизгивает, когда его отправляют в короткий полет до мягкого матраса. Холодные хлопковые простыни под ним очень приятно ощущаются кожей, Чонгук облегченно выдыхает, на секунду позволяя себе расслабиться. Юнги нависает над ним, оставляя россыпь поцелуев от подбородка до ключиц, уделяя им особое внимания, цепляя кожу зубами до краснеющих отметин, он спускается руками от талии к бедрам, описывая ладонями круги, оглаживая гладкую кожу. — Малыш, ты должен повернуться ко мне спиной и встать на колени, — голос у него настолько низкий, уверенный и до дрожи приятный, что Чонгуку хочется расплыться под ним лужей чего-то вязкого. Но он не в силах этого сделать сейчас. Гук мычит что-то бессвязное, толкаясь бедрами в пустоту, а потом повинуются Мину. С кряхтением поворачиваясь на живот, а после гусеницей приподнимая задницу к верху, опирается на локти и прогибается в пояснице. Для Юнги, стоящего позади него, открывается замечательная картина: такой нежный и нуждающийся в ласке Чонгук, прогибается в пояснице, призывно оттопыривает попу, и очень громко дышит. — Я заставлю тебя чувствовать себя так хорошо, малыш, — Чонгук разразился хнычущим стоном, и вильнул задницей.       Юнги знает, куда нужно надавить, чтобы дрожь по телу Чона расползлась за считанные секунды. Юнги знает, что нужно сказать, чтобы Чонгук тихо заскулил от предвкушения, а с его члена прямо на темно-серые простыни упала капля смазки.       Чонгук думает, что прямо сейчас Юнги встанет с кровати, чтобы сходить за смазкой к комоду. А потом вернется и будет медленно растягивать его пальцами, оставляя на его спине засосы, а на бедрах синяки от пальцев. Чонгук знает, что после того как с подготовкой будет закончено, Юнги хорошенько смажет его и вытрахает из него всю душу, до звезд перед глазами, до сорванного голоса. Чонгук знает, что каждый оргазм, которого он достиг вместе с Юнги, будет еще ярче предыдущего, знает, что Мин всегда сможет доставить ему удовольствие, заставит чувствовать себя хорошо, и последнее касается не только секса.       Но проходит пара минут, а Чонгук так и не услышал звук выдвигающегося ящика комода. Он уже думает обернуться и посмотреть на Юнги, потому что находиться в этом неведении больше сил нет, но тут Чон чувствует щекочущее кожу дыхание на своих ягодицах. Он давиться воздухом и несдержанно стонет, когда скользкий и горячий язык Мина касается сфинктера, а после с нажимом начинает кружить. Такое приятное и будоражащее нутро чувство заставляет Чонгука уткнуться лицом в подушку, а грудью прижаться к простыням. Тело ощущается не своим, будто все мышцы, сухожилия и кости заменили ватой. Гук расслабляется, позволяя себе протяжно и высоко стонать всякий раз, когда Юнги толкается языком внутрь. До его слуха доносятся хлюпанье, чавканье и другие жутко смущающие звуки, от которых хотелось бы спрятаться, но Чон это игнорирует. Ему слишком хорошо. В такие моменты Чонгук чувствует себя настолько жалким, бесполезным и никчемным, способным лишь стонать и поскуливать, вертеть задницей, поддаваться назад и насаживаться на язык Мина. Но вместе с этим он чувствует себя так запредельно прекрасно, что в груди разливается жидкий металл, который плавит его изнутри и заставляет издавать немыслимые звуки.       Руками Юнги сжимает и раздвигает ягодицы, открывая больше простора для своих действий. Он толкается языком во влажный от слюны анус, жадно лижет и выбивает из Чонгука новые и новые стоны. Следом к языку Мин добавляет указательный палец, надавливая на стеночки прохода. Первый палец вошел без каких-либо сложностей и под тихий вздох, вероятно, вздох облегчения, Чонгука. Следом за ним вошел и второй — средний, и брюнет принялся разрабатывать мягкие стенки промежности с особым усердием, надавливая всюду, пытаясь нащупать простату и не переставая орудовать языком. А когда вместе с третьим пальцем Чонгука подбрасывает на кровати, Юнги отстраняется, звонко шлепая младшего по ягодицам, вырывая из его глотки очередной полу-стон полу-крик, и возвращается уже вместе с тюбиком смазки в руках.       Чонгук поворачивается на щелчок тюбика смазки, разглядывает сосредоточенное лицо Юнги через плечо. Мин быстро стягивает с себя одежду, небрежно отбрасывая ее в сторону, и выдавливает немного скользкой смазки на расселину и себе на ладонь, тут же размазывая ее по всей длине члена. Чонгук затаил дыхание, почувствовав прикосновение сухой и горячей ладони Юнги к крестцу и головку члена у сфинктера. Мин с протяжным глухим стоном медленно протолкнулся на всю длину, проводя рукой вверх по позвоночнику до лопаток. Чон издал стон такой красоты, что Юн уже успел пожалеть, что выбрал именно эту позу. Он хотел бы видеть лицо Чона в тот момент, когда наполнил его настолько сильно, что у того сразу после очередного высокого стона изо рта стали выходить жалостливые хрипы. Чонгук под ним неконтролируемо затрясся, бормоча что-то неясное себе под нос, скорее всего, умоляя начать двигаться. Чон прогнулся в спине до хруста, очерчивая в пространстве полукруг и издавая ласкающие слух звуки. В Чонгуке настолько тесно, что у Юнги на несколько секунд потемнело перед глазами. Он так долго держался, желая доставить максимум удовольствия своему парню, полностью игнорировал свое возбуждение. Ощущение реальности ему вернул, как ни странно, Чонгук. Он робко коснулся его бедра рукой, прижимая теснее к себе, и это стало сигналом к действию. Мин задвигался с такой скоростью, что кованая кровать заходила ходуном, ударяясь о стену спинкой и удрученно поскрипывая, а у парня под ним открылось второе дыхание, и застонал он с новой силой. — Хен, Господи, так хорошо, — в бреду проговаривал блондин, скользя влажным лбом по подушке. Юнги выжимал все соки не только из себя, двигаясь в таком бешеном ритме, что, кажется, еще один-два толчка и он спустит. Чонгук содрогался от каждого движения, сжимая в руках наволочку подушки, и безостановочно умоляя о большем. И Юнги не скупясь давал. Настолько много, что в конечном счете, Чон дрожащим голосом начал быстро лепетать: — хен-хен-хен, черт, я так близко, хен, мне нужно кончить. Пожалуйста, хен, мне так это нужно.       Его голос звучал настолько разбито, столько мольбы в его голосе, что Юнги на подсознательном уровне, прижался грудью к спине Чона, делая более резкие и прерывистые толчки. Он тоже очень близко, ему тоже нужно кончить. — Кончай, малыш, — слова Юнги, произнесенные его хриплым и властным голосом, стали для Чонгука катализатором фееричного конца. Он как будто только и ждал его дозволения, чтобы так и не прикоснувшись к себе выплеснуть струю спермы на простыни под собой, попадая на живот и немного на грудь. Перед глазами сверкнула яркая вспышка, погружая его во тьму на долгие секунды, распуская словно яд по телу долгожданное наслаждение. Он едва держится на ногах. Колени разъезжаются в стороны, ослабевшие руки больше не в силах держать его вес.       По всей комнате раздался такой блаженный стон, что Юнги невольно содрогнулся, замер на секунду, и понимая что вот-вот тоже кончит, задвигал бедрами на запредельной скорости, цепляясь за чонгуковы бока, не давая упасть. Мин издал грудной стон, плотно сцепил зубы, и рыкнул куда-то Чонгуку в шею, после чего его прошибло волной умопомрачительного удовольствия. Он излился прямо во все еще потерянного Чона, прибывающего где-то на периферии сознания, доверяющего Юнги настолько, чтобы позволить ему делать со своим телом все что угодно. Он аккуратно вышел из Чонгука, понимая что в такие моменты ему нужно немного времени чтобы прийти в себя, бережно помог улечься на бок, а после и сам пристроился рядом, прижимая Гука к себе крепко. Тот медленно отходил, взгляд его постепенно прояснялся, а через пару минут он и вовсе уложил голову Мину на плечо. В такие моменты они обычно молчат. Потому что никто не решается нарушить эту завораживающую тишину. Оба устали, вымотаны настолько, что тратить силы на разговоры кажется чем-то глупым и неуместным. Они слушают сердцебиение друг друга, переплетают ноги, а Юнги неуклюже пытается накрыть их одеялом, чтобы Чонгук не простыл. Чонгук застенчиво улыбается, невесомо оглаживая кончиком пальца татуированную шею Юнги, рассматривая чернильный рисунок, состоящий из геометрии и цветочного орнамента. — Хен, а я тоже татуировку хочу, — шепчет блондин, поднимая большие и счастливые глаза на старшего. — М? — Набьешь мне татуировку, хен? — повторяет Чонгук, приподнимаясь на локтях и заглядывая в глаза Юнги.       Тот несколько секунд выглядел очень озадаченным, а потом его брови поползли к переносице, взгляд стал строгим, а губы сжались в плоскую линию.       Чонгук, предвидя, что сейчас ответит Юнги, живенько поднялся, и, не стесняясь своей наготы, уселся ему на живот, заводя свою излюбленную шарманку «ну, хен, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» и начиная пружинить на чужом животе. — Я тебе хуй на лбу набью, — сурово произнес Мин. — Ну, хен, это же хуевая татуировка! — плаксиво протянул Чонгук. — Да мне по хую.       Наверное, именно сейчас стоит сказать, что хоть Чонгук и считает чувство юмора Юнги привлекательным, понимает он его от слова «нихуя».