Прокампур
21 февраля 2021 г., 15:46
Он помнил, как по вечерам, в дрожащем свете толстой, густо обтекшей свечи, мать расчесывала его волосы. Касар сидел на деревянном стуле, широком и плоском, со слишком узкими подлокотниками и слишком жесткой скрипучей спинкой. Кетра возилась где-то у его затылка, и маленький частый гребень в ее руках был орудием пыток. Иногда Касар врал, что не хочет есть и не выйдет к ужину - чтобы не быть запертым с матерью в темной комнате, полной шорохами и запахами пыли и воска.
Ему, в самом деле, нравилось по временам оглядываться на нее: их волосы были похожи, такие же пышные рыжие кудри, и можно было представить, будто Касар и Кетра - вправду родня. Медные локоны были в ее руках струящимися потоками, жидким пламенем. В них как раскаленное золото переливался отблеск свечи. Касару нравилось видеть все это, нравились теплые руки, нравился голос матери.
И все же - он врал, что не хочет есть и не выйдет к ужину. Что-то в нем резко противилось этой ласке, словно бы предназначенной полузнакомому чужаку, не ему, Касару.
Предназначенной - полузнакомой чужачке, Наэрис.
После - ему двенадцать, и он разглядывает с отстраненным интересом рыжие кудри, устлавшие пол мастерской. Теперь волосы непривычно щекочут плечи и шею. Ему это приятно. Из круглого зеркала, уложенного на колени, тоже усыпанного кольцами прядей, на Наэрис смотрит кто-то полузнакомый. В сумерках, в вороте мешковатой туники тускло блестит чешуя на его груди, а большие зрачки светятся в сумерках как гниющее дерево, и обстриженные клоками медные волосы еще лежат на его плечах.
Внутренний двор был мелким клочком земли, запертым между домом Ликииров, мастерской отца, домом соседей и древней стеной с заржавленными, запертыми навсегда воротами. Когда-то, должно быть, здесь могла уместиться повозка - теперь же росло раскидистое, старое дерево, упершееся ветвями в стены и окна. Оно занимало собой весь двор, и в густой, редеющей лишь к поздней осени кроне, мог сколько угодно прятаться худощавый, юркий мальчишка. Касара не замечали. Он взбирался на дерево, как змееныш, и заглядывал с высоких ветвей то в окна домов, то за стену с воротами, где на широкую улицу множеством мелких прилавков расползся Рубиновый Рынок; то вниз, во двор, где отдыхали гости дома - курили, беседовали, играли в кости.
Когда мать, распахивая окно кухни, звала его - "Наэрис!" - Касар не спешил спускаться. Ему хотелось быть здесь: чувствовать, как громада кроны качается в вышине над ним, видеть, как по ладоням, рукам, плечам вниз и вверх ползут солнечные пятна; понимать, что никто не найдет его - он растворяется, пропадает, прячется наконец.
Только теперь Касару совсем не хотелось, как раньше, лечь животом на низкую толстую ветвь, обвив ее руками и ногами. От давления на грудь становилось больно. Он теперь спал на боку и спине, не любил зеркала. Одежда, для всех эльфийских детей одинаковая, просторная и простая, теперь словно бы липла к нему, странно очерчивала тело. Касар не носил больше красный плетеный пояс, подаренный матерью. То, как он стягивал до того свободную тунику, было чуждо и неприятно.
Имя, эльфийское детское имя, которым когда-то давно нарекли беспокойного младенца, таким и казалось - чужим, далеким, данным и не ему.
Он словно пытался, силился отыскать ее иногда. Дочь Ликииров. Странно-неласковая, тихая девочка, но любимая - все же своя, хоть неродная, а похожа на мать.
А он был вправду неласковый, словно чужой, везде - не на месте, лишний и холодно отстранившийся. Наэрис - скрытной, но все же привычно-знакомой - он так и не стал.
После - ему двадцать лет. Он уходит из дома завтра, перед рассветом - так, чтобы никто не узнал и не остановил его - а пока из-за городских крыш еще ало сияет закатаная половина солнца, пока еще совсем рядом звенит рыночный гомон, пока ноют чайки, пока что воздух соленый и свежий. Пока что он не ушел.
Касар взбирается, неуклюже, по-взрослому, на низкую толстую ветвь и ждет - миг, другой. Старое дерево не трещит под его весом. Касар выдыхает.
Шумит тяжелая крона. Вверху, в доме, распахнув для морского ветра окно своей маленькой комнаты, что-то высвистывает окариной сестра. По-вечернему тянет холодом.
Когда мать, распахивая окно кухни, зовет его - "Касар!" - он не спешит спускаться.
У Наэриса было немного друзей - соседские дети то вдруг становились к нему благосклонны, то зло насмехались, игры их были грязными и жестокими. Они шептались за его спиной. По временам Наэрис боялся людских детей - того, как они смотрели на него, все как один - на чужака.
Сестра долго оставалась помехой, глупым недоразумением - а после их отношения превратились в неловкую взрослую дружбу. Словно они никогда не росли вместе, были едва знакомы и только немного притерлись от того, что теперь живут в одном доме.
С матерью и отцом вышло не лучше. Они друг друга не понимали - Касар перестал пытаться много лет назад, они пытались еще. Все реже.
Но были гости. Были те, кому дом Ликииров стал убежищем и приютом. Они оставались недолго и, чаще всего, больше не возвращались - но того времени, что они жили в Прокампуре, Касару хватало.
Они не становились друзьями, но были друг другу приятны. Касар отпускал просто, ничего не просил - и ненавидел, когда обещаниями связывали его. В последний год перед уходом едва ли не каждую неделю в его постели просыпался кто-то из гостей - Раэль иди Энна, Ольга или Айвор. Касар одинаково боялся и одиночества, и настоящей, правдивой близости.
Должно быть, среди полуэльфов было на самом деле много таких, как он. Должно быть, не только среди полуэльфов.
Они не пришли хоронить его. Они не пришли искать его тело - они оказались в болотах случайно, и Касар знал, хотя едва видел в темноте лицо Флинна - знал, что он лжет. Они не собирались возвращаться за ним.
Они думали, будто Касар мертв. Они сбежали от боя, в котором было не победить - Касар сделал бы так же - и оставили в топях изуродованные тела. Но он выжил. Он не был мертв. И за ним не вернулись.
И он понял вдруг, разом, когда бестелесное ничто сомкнулось вокруг него, когда кончилась боль - а после нее осталась одна пустота; понял все, что можно было понять о себе.
С пониманием пришел страх. Страх всепоглощающий, всепроникающий - и такой, что не оставляет его до сих пор; вечно рядом, загнанный на границы разума, но живой, громадный, бесформенно-черный. От того, чтобы безраздельно владеть Касаром, его останавливает то сознательное усилие, то глухая усталость, отупляющая и бездумная. А порой страх берет верх.
А порой от того, чтобы провалиться в мучительную, безобразную истерику, исступляющую на многие часы, Касара останавливает одна простая мысль.
Больше он не один.
Никогда не будет один.
Не умрет в одиночестве.
Кто-то дает ему силы, кто-то стоит за его спиной, кто-то, быть может, спасет его от очередного кошмарного сна, от очередной болезненной судороги, сводящей горло - словно он наглотался стекольного крошева - и ужас оставит его хотя бы до следующего утра.
