Игры

Шон Ренард отлично понимает, чего он никогда не должен делать. Он не должен думать об одном из своих подчиненных больше, чем обо всех остальных, вместе взятых. Он не должен прислушиваться к его разговорам по телефону и ненароком заглядывать в бумаги на его столе. Он не должен нервничать, когда тот задерживается на вызове, или вваливается в участок с парой свежих синяков на лице, или вовсе не вваливается — и тогда следует вскоре ждать звонка из больницы. Он не должен привыкать засыпать не в одиночку, не должен машинально делать две чашки кофе по утрам, не должен с болезненной методичностью следить за каждым шагом Беркхардта, чтобы прикрыть его, если нужно, — от проверок «крысиного отдела», от Жнецов, от собственных родственников, от призраков прошлого, от черта и дьявола, если они существуют. Собственно, Шон Ренард ничего такого и не делает. Просто невозможно не слушать разговор, когда говорящий у тебя за спиной. Невозможно исключить Гримма из мыслей о работе, семье или политике. Невозможно не прикрывать его — свою козырную карту, туза в рукаве на случай, если партия свернет не в то русло. А кофе — приятный бонус, да и только. Шон Ренард ведет большую игру с самим собой. В этой игре он делает вид, что Гримм — только политическая фигура, пешка на доске. Он выстраивает с ним комбинации — и он с ним спит. И это тоже часть игры, ведь секс — крючок не хуже, чем любой другой. Шон Ренард не хочет признавать, что сам давно попался. Крючок проник уже так глубоко, что выдернуть его можно только вместе с внутренностями. Шон — как рыба, еще плавающая в море, но уже пойманная на удочку. Леску не видно в воде, но она есть — тонкая и предельно прочая. Поэтому Шон держит лицо и только кивает, когда Ник отправляется в очередную львиную — или чью-то еще — пасть, поэтому никогда не звонит без необходимости, поэтому обсуждает дела и только дела, когда на языке теснятся десятки вопросов о тех часах и минутах, что Ник проводит не под его пристальным взглядом. Шон надеется, что Ник никогда не догадается о существовании лески и крючка.

* * *

Ник знает все о лесках и крючках. Он понимает Шона гораздо лучше, чем тот думает. Он близко знаком с ожиданием, подозрением, призраками из прошлого и убийцами из настоящего. Знаком с изматывающей боязнью за человека, находящегося на другом континенте и в нежелательном окружении. Знаком с бессонными ночи и тяжелыми, как камень, похмельными рассветами. Если бы Ник мог, он бы натянул леску и никуда не отпускал Шона одного. Крючок засел в Нике так же плотно, как в Шоне, войдя под ребра и впившись острием в кость. И всякий раз, когда Шон прячет лицо под маской, железка ворочается, и боль напоминает: не будь собой. Игра — вот что вас держит. Ник чувствует, как устает от этой вечной игры. Но он упрям, и он Гримм. Однажды кто-то из них сорвется и натянет леску слишком сильно. Крючок вырвется из тела, в ошметках мяса и в крови, и рыба уйдет в глубину. Рана зарастет неровным рубцом и будет ныть на холодную погоду — если у рыб ноют раны. А может быть, порвется леска, и крючок врастет в ткани и никогда больше не напомнит о себе. Ник хочет прекратить игры, но страх, беззвездный, как ночь в глазах Гримма, окружает его. Что если окажется, что игра и была жизнью? Что если маска Шона и есть его лицо? Что если Гримм и в самом деле лишь пешка на королевской доске?

* * *

Они снова и снова занимаются сексом на большой удобной кровати, и утром Шон готовит кофе на двоих, а Ник благодарит его улыбкой. Крючки ведут себя тихо. И у каждого мелькает мысль: может быть, показалось, может, и нет их совсем? Но капитан Ренард поправляет галстук, детектив Беркхардт кладет глок в кобуру, и леска натягивается. И едва не рвется, когда принц хмурится, говоря по телефону, и еще раз — позже, когда Гримм обменивается беглым взглядом с Монро. У каждого свои тайны, и леска едва выдерживает их вес. Но с каждым беспокойным взглядом, с каждым новым поводом для тревоги, с каждым днем крючки входит все глубже и глубже. Так недолго задеть и что-нибудь жизненно важное. Кажется, они заигрались.