Прошлое

Ник доволен тем, как разрешилась ситуация со свадьбой Монро и Розали, доволен, что не пришлось отказываться от звания шафера, доволен новыми сведениями — теперь он может быть «невидим» для существ, когда захочет. Прекрасный вечер. И настроение у Ника прекрасное, а такое нечасто бывает в его жизни, вечно заполненной то убийствами, то поисками убийц, то проблемами близких и друзей. Нет, Ник не жалуется, он на удивление адекватно справляется с этим бесконечным морем дел. Хотя, если уж начистоту, без помощи Шона было бы намного сложнее. И Ник благодарен ему за это. Правда, он никогда не произносит этого вслух. Но разве им нужны слова? Однако слов в этот вечер Ник произносит немало. Сегодня он свободен, телефон не звонит, никто не вызывает на очередной труп, никто не рыдает в трубку, и Ник с удовольствием рассказывает о своих сомнениях по поводу свадьбы, об эксперименте с очками, о том, что он, как ни странно, только теперь догадался спросить, как существа узнают Гриммов. — Почему ты никогда не говорил мне, какими видишь мои глаза, когда схлынешь? — Что, прости? — Ты не слушал? Что-то случилось? — Ник мгновенно настораживается. — Нет-нет, — успокаивающе поднимает ладонь Шон. — Все в порядке. Точнее, все как обычно: семьи, Феррат, Сопротивление. — Но никаких форс-мажоров? — Никаких. А твои глаза… — Он вдруг пересаживается ближе, и человеческое лицо стекает, сменяясь обликом колдуна. — Твои глаза, Гримм, то, чего мне очень недоставало бы, если бы тебя убили. Потому я прошу тебя — живи. — Я не собираюсь умирать, — говорит Ник слегка растерянно, но времени на размышления ему не дают, опрокидывая на диван, подминая под себя. И Ник чувствует себя будто бы схлынувшим, открытым, как озеро, прозрачные до самого дна. Он отзывается на каждое движение, каждый взгляд Шона, привычно и словно бы впервые, пока все вопросы и ответы окончательно не теряют значения. Глубокой ночью, скорее, уже под утро, Ник просыпается, не понимая, что его разбудило. Он смотрит на телефон — четвертый час, откидывается на подушку со вздохом облегчения, протягивает руку, чтобы обнять Шона, и рывком садится на постели. Он один, рядом никого нет. Обойдя квартиру, Ник убеждается, что Шон исчез. Нет ни телефона, ни бумажника, а в гардеробе болтается пустая вешалка. Значит, он оделся и вышел. Ник бежит вниз, на ходу натягивая куртку, спрашивает у сонного консьержа о капитане Ренарде. Да, говорит тот, минут сорок назад ушел, а то и больше, работа у него такая, удивило, что вас с ним не было. Ник благодарит и выходит в темный Портленд, скрывающий где-то в своих недрах Шона Ренарда, человека — да пусть и не совсем человека, — который позарез необходим Нику прямо сейчас — а, возможно, и всегда. Машина капитана осталась на стоянке, значит, он где-то неподалеку, и Ник чертовски благодарен гриммовскому чутью, усиленному бароновским ядом, позволяющему взять след. Небольшой, ничем не выделяющийся из прочих бар почти пуст: несколько байкеров, кучкующихся своей компанией в углу, пара завсегдатаев у стойки, обменивающихся небрежными репликами с барменом, — и Шон. Неузнаваемо сгорбившийся и явно не с первым стаканом. — Что случилось? — спрашивает Ник, садясь рядом. — Как ты меня нашел? — Я Гримм. — Ах да, конечно, — будто вспоминает Шон и опрокидывает в себя виски. — Иди домой, Ник. — Только вместе с тобой. — Все в порядке. Я приду позже. — Да ничего не в порядке. — Ник рывком разворачивает его за плечо, делая успокаивающий знак бармену. — Шон, расскажи мне, в чем дело. Если ты не считаешь меня чужим человеком, конечно. Если мы действительно вместе, а не только спим в одной постели и работаем в одном участке. Шон смотрит на него, и Ник видит, как рябь проходит по его лицу. — Не здесь, — говорит он, сжимая пальцы на плече Шона. — Не здесь, слышишь? — Он вряд ли жив, — произносит Шон почти шепотом. — Что? — Он вряд ли жив. Так сказал Мейснер. В Вене был человек, который работал на меня. Себастьян. Он вряд ли жив. — Феррат? — Или семья руками агентов Феррат. Какая разница? Он работал на меня. И поэтому погиб. — Сопротивление часто теряет людей. Он был для тебя… кем-то особенным? — спрашивает Ник, не уверенный, что лезет в свое дело. Они молчат так долго, что ответа уже и не требуется. — Да, — наконец говорит Шон. — Да, он был особенным. Был совсем юным, когда мы познакомились, но уже тогда у него не было сомнений, чью сторону принять. И он… — Он любил тебя? — Это теперь не имеет значения. — Шон тянется за следующей порцией, уже приготовленной барменом. — Он погиб из-за меня. — Я тоже сделаю это, если будет нужно, — говорит Ник. Он понимает боль Шона. Но чертовски ревнует его сейчас к неведомому прошлому. И не может не думать о том, чего еще он не знает о богатой на события жизни капитана. — Никогда, — твердо произносит Шон. — Я позволил умереть ему, но тебе не позволю. И Нику кажется, что он видит свое отражение в потемневших глазах Шона. Они рассчитываются и идут домой, вместе.