Это (не) любовь

      Солнце танцует бликами, путаясь в её густых русых волосах, кажущихся на свету практически рыжими. Даша забавно морщит носик и щурится (без привычных круглых очков предметы на расстоянии трёх метров превращаются в размытые акварельные пятна), пытаясь разглядеть грациозных лебедей, опустившихся на речную гладь. Птицы распахивают белоснежные крылья и скользят по воде плавно, словно выбрались из старого романтического фильма.       В мелодрамах и сказках всё заканчивается хорошо: разбитые сердца и тарелки волшебным образом собираются воедино и склеиваются, не оставляя уродливых трещин-шрамов. С реальными людьми всё иначе — нет панацеи от несчастной любви, как нет и чудотворных таблеток с пёстрыми этикетками, пророчащих беззаботное счастье, лишь синтетические порошки, дарящие мимолётную эйфорию и вызывающие привыкание. А ещё есть слепая удача, но Макс и в неё давно не верит.       Со Смирновой не работают законы физики и здравого смысла, лишь теория вероятности, а на гранях кубиков вместо чёрных точек — шансы, что Глушков не останется ни с чем на этой дрянной скамейке в компании птиц. Потрескавшаяся краска облезла от времени, в воздухе пахнет цветущей сиренью, а Максим ощущает себя каменной статуей, поросшей мхом. Даша наконец начинает разговор.       Её слова режут по ушам острой бритвой, рвут на кусочки хрупкую действительность, обращают в цветастое крошево теплящиеся в мыслях надежды на то, что нечто прекрасное останется рядом навечно, а не растворится в воздухе, оставляя после себя удушливо-приторный флёр духов с ароматом ванили и жасмина.       Даше объяснять всё это непросто, голос чуть подрагивает, взгляд виновато блуждает по острым скулам и высокому лбу, по тёмной куртке, но не встречается с его собственным взглядом, потерянным в чертах её лица, застрявшим в замыленном расфокусе.       — Макс, ты пойми, я за всё благодарна, правда! Ты мне очень помог, поддержал, был рядом… Незнакомцы так обычно не поступают, я-то уж знаю, но ты замечательный — заботливый, понимающий. Я когда в Москву приехала, никого кроме Маринки здесь и не знала, а ты всё понял.       Даша тараторит-мурлычет, пальцы от волнения заламывает, объясниться пытается, а у Макса перед глазами всё расплывается и голова идёт кругом. Мир до встречи со Смирновой был тускло-серым, бессмысленным, а дни шли своей унылой рутинной чередой — были лишь трупы, отчёты, свидетели и вечера в баре по выходным. Потом появилась Даша — живая, умная, с искорками удивления в больших зелёных глазах, амбициями и разговорами об искусстве. Москва в одно мгновение заиграла яркими красками, а привычные вещи обрели оттенки, о которых Максим и не подозревал. Потерять её — означало бы лишиться тепла и света в один миг, остаться наедине с давящей на диафрагму пустотой и зияющей дырой в сердце, ведь там, где её нет — липкая грязная темнота, непроглядная и чавкающая бездна. — Почему ты говоришь это именно сейчас? — Потому что стеснять тебя — не вариант, плюс я совершенно не помогаю в оплате квартиры. Нужно встать на ноги. Самостоятельно. — Ты хочешь съехать? — Да, наверное.       Она берёт Макса за руки — цепко хватается холодными пальцами. В глаза заглянуть пытается. Зелень радужек насыщенная, яркая, с каждой секундой кажется болотами и топями, в которых Глушков вязнет окончательно. Барахтается, а выбраться наружу не может — тонет, отчаянно дёргается и стремительно уходит на дно. Перед Дашей он бессилен, отчаян, уязвим. Комом в в пересохшем горле стоят все невысказанные прежде слова о том, как много стала значить за эти месяцы — Макс нервно сглатывает. — Я тебя люблю, Даш, — шепчет сдавленно.       Смирнова сперва молчит. Смотрит внимательно, будто хочет залезть в голову. В мысли пробраться пытается и прочесть обо всём, словно в книге. — Макс, я хочу быть с тобой честной: думаю, тебе кажется. Я понимаю, ты привык. Мы оба привыкли. Нам хорошо вместе, легко и приятно. Мы соседи, друзья, но это по-другому. — А как? — Это не любовь, а привязанность, привычка, комфорт. Когда людям хорошо, они привыкают и отпускать становится сложнее. И это абсолютно нормально. Ты пойми, я ведь никуда не денусь. Просто хочу, чтобы ты знал, что всё не так, как тебе может показаться.       Губы у Макса поджаты, острые скулы напряжены. Он встаёт и уходит, оставляя Дашу наедине со своими мыслями. Смирнова возвращается в квартиру позже, но Максима там нет. Вечером он молчит, не удосуживается сказать ей и слова. Глушков — мрачная тучка в обличье человека — того и гляди грянут раскаты грома с зигзагами молний. Даша чувствует себя виноватой, когда засыпает, а утром обнаруживает накрытый для завтрака стол. Утро почти что доброе, ведь на оставленной записке чёрной ручкой выведено: «извини за вчерашнее, я всё понимаю».       Всё постепенно возвращается на свои места. При взгляде на Дашу за клетью рёбер уже не тянет тупой болью. Они также ходят на выставки — шедевры именитых художников с различимыми характерными мазками, выполненные в индивидуальной стилистике, смотрят из позолоченных рамок глазами задумчивых людей на портретах, а пейзажи манят чарующей неизвестностью. Московское лето чарует пышным цветением, а ночи — тёплые и светлые. Даша проводит всё больше времени перед своим мольбертом с палитрой и мастихином. Пачкает нос и пальцы в масляной краске — мазки мягкие, насыщенные, а с холста смотрят глаза Максима.       Увидев портрет, Глушков улыбается. Даша целует его внезапно, слегка касаясь носиком и звонко смеётся, оставляя бледно-жёлтое смазанное пятно. Губы её мягкие, а на вкус — персик. Макс вдыхает носом такой привычный аромат ванили и жасмина — приторно-сладкий и настолько родной, перманентно впитавшийся в воздух, наполняющий его (их) квартиру. — А ты говорила, это не любовь.