торг; депрессия

Фред умирает. Он умирает от взрыва. Умирает от руки Пожирателя под хогвартсовыми обломками. Джордж ненавидит Пожирателей. Джордж теперь ненавидит и сам Хогвартс — и плевать ему теперь, сколько счастливых лет они оба провели в этих стенах, сколько замечательных воспоминаний у него осталось об этом месте. Плевать. Фредова смерть перечёркивает всё это. И Джордж стёр бы с лица земли весь замок — он знает, что это, вообще говоря, практически невозможно, но он смог бы, — если бы только это хоть чем-то помогло Фреду. Но это не поможет. Ведь Фред умирает. И Джордж ничего, совсем ничего не может с этим поделать. И он пытается, конечно, принять случившееся неизбежное. Принять по стадиям. Но если через отрицание с гневом он с жутким горем пополам проходит — и пусть на это уходят недели, главное: он справляется, — то на торге-депрессии застревает. Он застревает. И на Оборотное как распоследний наркоман подсаживается. * * * Джордж на Оборотное подсаживается, ведь хочет вернуть Фреда хотя бы так. Он хочет быть им — и плевать, что они как две капли похожи. Хотя, в общем-то, были похожи. Уже нет: у Джорджа, как-никак, оторвано ухо. А Фред и вовсе мёртв. Фред мёртв, и Джордж теперь на Оборотное подсаживается. А закупается он им в Лютном. Он скупает его у людей, немногим лучше тех, кто убил Фреда. И что это, если не показатель зависимости, обсессии? Джордж зависим от этого зелья, волшебного поистине. Оно на примерно-час почти-возвращает его братца с того света — не чудо ли? Не чудо, конечно. И Джордж знает, что обманывает себя. Джордж знает, что возвращает лишь его тело, глупую оболочку, да и не с того света вовсе: фредово тело никогда не станет старше мгновения его смерти. Но это лучше, чем ничего. В этом Джордж себя убедил. И убеждает вновь каждый раз, принимая зелье с фредовым волосом в нём. Оно искрящееся, карамельного цвета, приятное на запах, но терпкое до оскомины на вкус. Любой бы скривился — но Джордж и к этой терпкости привык. О, он теперь её обожает. Как обожает до ужаса всё, что связано с этим жутким, разрушающим его зельем. И хотя в свой первый раз Джордж обещал себе не пользоваться зельем чаще одного раза в день — так он быстрее потратит все волосы, и совсем скоро у него ничего не останется не будет жить настоящим, не сможет свыкнуться с реальностью, и в конечном итоге сделает всё только хуже, — он быстро пристрастился: пришёл момент, когда он целые сутки подряд проживал не в своём теле. А ещё, хотя опыт Джорджа с Оборотным начинался довольно невинно — в свой первый раз Джордж весь час простоял у зеркала в своей комнате, неверяще разглядывая в отражении себя-его-их-обоих со слезами на глазах, — он быстро осмелел. И вот он уже, глядя в зеркало, трогает себя-его-их-обоих — и он злится на себя за это, ему стыдно, но кто его за это обвинит? Обвинять некому, а он скучает, он так сильно скучает... Но время идёт — а запас волос не бесконечен, — и вот уже Джордж перестаёт чего бы то ни было стыдиться. Он тоскует по брату. И он делает в его теле всё, что хотел бы сделать с ним самим — по крайней мере, всё из этого, что при таком раскладе ему доступно. Он любовно оглаживает перед зеркалом всё их одно на двоих тело, с мокрым от слёз лицом целует ладони, острые плечи и коленки, милые щиколотки — всё, до чего дотягивается, — запоминает каждую отметочку, каждый шрам на теле, что их различает. Он сходит с ума от этих чёртовых различий. Ему бы поцеловать его в губы — он так сильно этого хочет, но никак, совсем никак не может напрямую этого сделать, — так что он целует их зеркальное отражение. И отражение вторит в ответ. Джордж делает много-много больше в его теле, с его телом, и во всём этом зеркало вечный его спутник. А как-то раз он покидает комнату в его облике. И натыкается, конечно, на Молли. Она замирает, поражённая: даже не глядя на ухо, она замечает, чувствует разницу — кто бы что ни говорил, а она различала своих близнецов, — и сперва даже зовёт Джорджа в его теле его именем. Потом она, конечно, догадывается, в чём дело, просит Джорджа так больше не делать. "Это нездорОво. Это жутко. Прекращай, Джордж", — так она говорит. Джордж не слушается. Да и с чего бы ему слушаться? Он разве что урезает использование Оборотного, но и не из-за неё вовсе. Просто у него волос жутко мало осталось. * * * Когда Джордж расходует предпоследний волос, он всерьёз задумывается о том, чтобы на кладбище отправиться. Думаете, скорбеть? Ха. И это тоже, конечно. Но. За новым материалом, скорее. И вот это, Молли, уже в самом деле жутко. Справедливости ради, его что-то останавливает. Здравый смысл, наверное. Моральные принципы, пожалуй. Не дело ведь тревожить покой любимого мертвеца, согласитесь? Джорджа это, наверное, останавливает. Он не уверен, надолго ли. * * * Джордж после фредовой смерти так полностью никогда и не оправляется. Но ему удаётся слезть со своего наркотика в виде Оборотного — ему приходится это сделать, ведь поставок больше не будет. Никогда. Его единственный возможный дилер мёртв, и с этим надо только смириться. Свою последнюю заначку, последний фредов волос он пускает в ход на собственной свадьбе. И да, Анджелина в курсе. Анджелина не против, она сама этого хотела, она этого и не скрывает. Она тоскует по нему не меньше Джорджа, они на этой-то почве только и сошлись. Молли всё понимает. Молли на всё это лишь неодобрительно качает головой. Но Фред умер. А Джордж, как-никак, сумел от депрессии-торга продвинуться к принятию. И это для неё главное. Джордж иногда думает: окажись у него в руках сразу после фредовой смерти Воскрешающий Камень вместо Оборотного, он закончил бы точно как средний брат из сказки о Смерти. Джордж не уверен, что хоть сейчас не воспользовался бы им, будь у него возможность. Джордж не уверен, что даже сейчас пережил бы эту возможность. Вот бы у него был Воскрешающий Камень, вот бы его не существовало вовсе.