destroy me like the ocean

В какой-то степени Мегуми считал, что Сатору мог плести нити неосознанно, но искусно, подобно рассказчику превращая свой голос и присутствие в завораживающее заклинание. Мегуми не считал себя жертвой ни в коем случае. Он всегда был в первых рядах. — Мегуми… — Мегуми, зная заранее, что это Сатору, не может заставит себя снова дышать. — Мегуми… прошу, ответь… — Сатору… — Фушигуро сразу осознает — что-то не так. — Пожалуйста, не бросай трубку, — голос Годжо звучит почти умоляюще. Совсем не естественно в ушах Мегуми. Он ставит картину обратно на место. — Что-то случилось? — вполне закономерный вопрос, но чувствуется во рту совершенно странно и инородно, будто капли дождя в пустыне. И Мегуми рад бы в ту же секунду бросить трубку, потому что ему совершенно не интересен ответ. Так, буквально минуты назад, он хотел поступить, растопить само существование Годжо Сатору в его жизни подобно первому снегу на сером и ровном асфальте. Безвозвратно. — Ничего, Мегуми-чан, — Фушигуро физически ощущает, как Сатору пытается придать тону голоса немного уверенности. И Мегуми нервно щипает себя за руку — привычка, которая должна помочь Мегуми отрезвиться. Когда он был моложе, он был открытой книгой для Сатору. — Ты врешь, — Мегуми сообщает честно. Фушигуро иронично улыбается самому себе. Совсем недавно он решался избавиться от Сатору как от старого ненужного зеркала, а теперь спрашивает у этого зеркала, откуда взялись трещины. Будто они до сих пор должны что-то значить друг для друга. Но это не так. Уже не так. — От тебя ничего не скроешь, — Сатору смеется в трубку. И Мегуми ничего не может поделать, как слушать этот треск, — Просто поговори со мной, Мегуми-чан. Фушигуро не знает, что ответить. С одной стороны, Сатору — это всего лишь отблеск давних дней — отблеск, который ощущается тяжестью где-то глубоко между решетками ребер — но все же забытое и чужое. «Не врешь ли ты самому себе, Мегуми-чан?» Мегуми медленно съезжает по стенке и садится прямо на холодный паркет. Как Сатору удается достать до него, находясь при этом так далеко? «Как в старые добрые времена.» Тогда Мегуми был как открытая книжка, а Сатору требовалось лишь быть «Сатору», чтобы читать все сокровенные слова. Буква за буквой, абзац за абзацем, глава за главой, пока Мегуми не останется абсолютно беззащитен. Мегуми пытался бороться мужественно и самоотверженно, но затем пораженно сдался. Как тогда. Так и сейчас. — Хорошо. Мегуми обещает себе, что это ничего не будет значить. Абсолютно.

***

 — Улыбнись, Мегуми, — Мегуми не имеет понятия, как реагировать, когда Сатору начинает снимать его на камеру. Поэтому ему приходится лишь неловко смотреть прямо в камеру, а затем продолжить делать то, чем занимался ранее. — Мегуми, скажи: Сатору Годжо самый лучший мужчина в моей жизни, — Мегуми уже привычно закатывает глаза и ручка в его руке замедляется над тетрадкой. — Я не умею врать. Комнату наполняет радостный смех Сатору. Не самое худшее украшение воскресного утра. Возможно лучшее. Мегуми никогда не скажет об этом Годжо. — Тогда скажи: Я люблю тебя, Сатору, — Годжо приближает камеру слишком близко к лицу Мегуми, ожидая. — Или еще лучше: Ты невероятен в постели, Сатору. — Заткнись, пожалуйста, Сатору, — проговаривает сквозь зубы Фушигуро, совершенно забыв про конспект в тетради. Комнату снова наполняет заразительный смех Годжо. От этого звука в животе Мегуми шевелятся маленькие звездочки. Свет от них постепенно достигает зеленых глаз. Мегуми поднимает взгляд с тетрадки и видит, как Сатору кладет камеру на тумбочку и садится рядом. Годжо ловит его взгляд, а затем, убрав тетрадку, ложится головой на колени Мегуми. Старая кровать характерно скрипит. Фушигуро, не ожидавший подобных действий, слегка теряется, но затем ласково переплетает свои пальцы в чужие волосы. В комнате теперь стояла тишина. Тишину можно описать по разному, придать ей тысячу значений и эмоции. И в этой тишине, как в старом деревянном сундуке хранится уют. От нее Мегуми лишь тепло, как от спасительного костра после долгого путешествия в бурю. Мегуми начинает подозревать, что впутался в ловушку слишком глубоко и сильно. И никуда не убежать. Это пугает. И страшит до жути. Мегуми счастлив. — Чудесное утро, — еле слышно произносит Годжо с закрытыми глазами. И Фушигуро с этим полностью солидарен. И ненужно лишних и смущающих признаний в вечной любви. Если одно «чудесное утро» может значить намного больше. Мегуми хочет, чтобы вся его жизнь была похожа на это утро. Уютная, счастливая и без серых пятен. И с Сатору. — Согласен, — честно отвечает Фушигуро и пальцами гладит шрам на лбу Сатору. — Всегда хотел спросить, откуда он у тебя? — Упал. — Ты врешь. Сатору открывает глаза и встречается взглядом светло-голубых глаз с Мегуми. Фушигуро уже хочет свернуть разговор, как слышит: — Отец. Он ударил меня, — Сатору на секунду останавливается, будто воспроизводя воспоминания перед глазами. — Это было очень давно. Так что все нормально. Мегуми ему не верит от слова совсем. Он слышит в голосе нотки неуверенности и щепотку лжи — идеальный рецепт незажившей раны. Сатору приоткрывает для Мегуми личное и сокровенное, выдавая одну из маленьких частиц хрупкой души. Хочется что-то сказать, что-нибудь приободряющее и трепетное, но в голову как на зло ничего не приходит. Мегуми смотрит второму в глаза и решает, что готов. На всё без остатка. Принять. Выпить. И запереть золотым ключом. Все шероховатые неровности и трещины, все тягостные «шрамы» и уродливые стороны сердца Годжо Сатору. Мегуми не верит в идеал. Он и сам далек от него. Мегуми медленно приближает своё лицо, а затем ласково целует прямо в шрам. Он слышит, как Сатору шумно задерживает дыхание от его действий и отстраняется. Изумрудные глаза Мегуми встречаются с голубыми. Израненная душа переплетается с искаженным сердцем. Самое прекрасное искусство.

***

Но, как всегда это бывает, он ошибался. Некоторые ошибки в жизни могут преследовать подобно собственной тени — никогда не избавиться. Он слышит чужое дыхание на другом конце провода и от чего-то не нажимает «отклонить». Если Сатору рассказчик, то Мегуми самый настоящий писатель сказок. Когда-то он сочинил одну довольно наивную и безусловно чудесную, как весеннее солнце. Временами он любил греться под ее потухающими лучами. За окном наступает пурпурный рассвет. Давным-давно Мегуми обещал самому себе быть сильным. И держал свое слово. Когда Сатору позвонил, он также судорожно пообещал, что во всем этом никакого смысла не будет и не должно. И даже сейчас он не собирался нарушать обещание. Лишь… Лишь немного ослабить узлы. Передохнуть ненадолго, совсем чуть-чуть. Мегуми старался ужасно долго — бежал без передышки, едва ощущая собственный пульс. Фушигуро почти морщится от теплого света на своем лице. Мегуми прижимает подушку к своей груди и представляет, что наступает «чудесное утро».