Другим быть просто не дано

В сером, мрачном, до дрожи костей в холодном коридоре уверенной походкой прямо шагает офицер Авдеев. Губы сжаты в одну полоску, взгляд съедает железную, такую же серую дверь в конце коридора, руки соединены у спины. Авдеев невольно морщиться, когда приближается к двери с охраной, два быдловатых мужчин расходятся, дав проход офицеру, и отперев дверь, пропускают офицера в большую комнату с такими же серыми стенами, но температура здесь значительно ниже. Авдеев всеми фибрами души ненавидит эту комнату, и дело вовсе не в его интерьере и температуре, ведь он не раз посещал такие же комнаты, которые отличаются друг от друга только номерами, а в зеленоглазом брюнете, который с довольным видом сидит у своей кровати, сдирая кожу на пальцах. — Давно не виделись, офицер, — весёлым голосом приветствует своего гостя брюнет. Авдеев замечает до мясо разодранные пальцы задержанного, и проходит вглубь камеры. Преступник не отводит свой взгляд от Авдеева, чем ещё больше бесит последнего, но Авдеев не был бы собой, если бы позволил себе вести себя не профессионально. — Закройте дверь, нужна будет подмога, постучу три раза, — монотонным голосом выдает офицер и садится на железный стул у кровати, что приклеена к полу. Дверь камеры закрывается с нервирующим скрипом, и Авдеев выжидающе смотрит на брюнета, хоть и глупо ждать от Данила Милохина что-либо вообще. Ну разве что глупые выходки и убийства невинных жителей. — Боишься меня, Никки? — все также улыбаясь, Данил немного ёрзает на месте, принимая более удобное сидячее положение. — Мне дорога моя жизнь. Милохин заливисто смеётся опрокинув голову назад. — Никита Авдеев, — последний резко прекращает смеяться, уничтожая расстояние между ними, и будто вглядываясь в душу парня напротив. Авдеев не отводит взгляд, как при первой их встрече, а также смотрит в упор стараясь прочитать мысли Милохина, но как обычно все тщетно. — Мне кажется, тебе стоит хоть раз посетить психбольницу не в качестве следователя, а в качестве пациента, — с ноткой сожаления продолжает тот, но Никита прекрасно понимает, что Данил Милохин, впервую очередь актер, и если верить каждому слову и каждой эмоций этого зеленоглазого бедствия, то и вправду можно оказаться в дурке. — Будем соседями, — мечтательно вздыхает Данил, подмигивая офицеру. Иногда Никите кажется, что он скоро взаправду свихнется, если будет продолжать дело Милохина. Он может отказаться от дела, но почему то этого не делает, оправдывая себя тем, что он не может доверить такого опасного преступника кому-то помимо себя. И всеми силами надеяться, что так и есть. — Говоришь что дорога жизнь, а сам работаешь на одной из самых опасных работах, — брюнет слегка склоняет голову на бок, будто пытаясь что-то разглядеть на лице Авдеева, — несостыковочка, получается, — щурит глаза тот, снова натягивая лживую улыбку. — Ты вчера пытался убить охрану, — Никита решает перейти сразу к делу, он не первый день знаком с Милохиным, и знает что словами его не победить. — Да ладно? — Данил театрально подносит ладонь ко рту, выражая якобы удивление. Ещё чуть-чуть и Авдеев выстрелит в голову Данила, а потом и сам застрелиться, терпения офицера даёт трещину, чего и добивается Милохин. — Ты хотел сбежать? — Хотел тебя увидеть, — почти искренне выдает брюнет, и отводит взгляд на потолок. — Тебе хотят назначить смертную казнь, — почти шепчет офицер Авдеев, борясь с желанием взять исцарапанную руку брюнета в свою ладонь. Глупо звучит, но Никита как никак привык к Милохину, что пугает Авдеева не меньше самого Милохина. — В любом случае, — Данил опирается спиной о холодную стену, — я прожил насыщенную жизнь. И все? Это все? Такова реакция Милохина на смерть? Ему плевать и на свою жизнь? — Ты умный парень, Данил, — Никита переходит к неформальности, — ты стал великим как ты и хотел, все вокруг тебя знают, — Авдеев все-таки берет изуродованную руку преступника, и слегка сжимает, — но ненавидят, презирают, боятся, — офицер переходит на шепот. Взгляд Данила даже не меняется, ни одна мышца на его лице не дрогнула, — а ведь ты мог стать таким же великим, но тебя бы любили, почитали и тобой бы гордились. — Если весь мир заведомо считает тебя гнилым, — перебивает офицера брюнет, — то другим быть просто не дано.