В горах

      В Афганистане, как в адском котле, очень жарко.       Сухой и стянутый воздух, который в ночи разрезают трассирующие пули, или град снарядов, что сыпется на головы врагов.       На этой войне офицеры орденов и медалей не носят, после вручения запихивают в сумку как можно дальше или матерям отправляют при первой же возможности. Им на эти железки смотреть тошно и вспоминать, как своих бойцов по частям по вершинам молчаливых гор собирали, тяжело. Не за этим они сюда шли.       Дни тянутся долго, солнце греет нещадно, заставляя всех разойтись по разные стороны в тень. Воюют по ночам, в партизан играя. Обернётся часовой на шорох в кустах — пропадёт, утром командир придёт на поверку — одним солдатом меньше, и слышно только, как смеются моджахеды: «Вай, командир, маленький шурави* пропал?» — и плюются убогим акцентом.       Каждый в строю лишь крепче кулаки сжимает да цедит сквозь зубы проклятия. Доберутся до них, отомстят за товарища, и вот тогда посмотрим, кто громче смеяться будет.       Антон чистит автомат и поглядывает на своих друзей, думает, сколько им ещё отвела судьба, вернутся ли они домой, или, быть может, видят сейчас друг друга в последний раз.       Грязные кроссовки с запылившимися шнурками шаркают по песку. Группа солдат переходит на новое место. Где-то вдали слышится гудящий мотор советских машин, видимо, пополнение с провиантом везут. Да только всё равно ближе к вечеру доставят, когда спокойнее будет.       Но многие до этого вечера просто не доживут. — Засада! — Канин уже на автомате вжимает свою голову в плечи, давит левой рукой, чувствуя раскалившийся металл чужой каски и что-то неприятно вязкое, во что успел вляпаться случайно, он обтирает о грязные штаны, цвет которых сливается с песком.       Антон переворачивается на спину, всеми силами вжимается в землю, шипит от боли, чувствуя острый камень под самой лопаткой. Пули свистят в нескольких сантиметрах, парочка из них щёлкают по шлему, царапая. Канин вздрагивает каждый раз, когда моджахеды, отвратительно причмокивая, выкрикивают что-то на своём языке. Он не видит, но буквально чувствует, как улыбаются враги, приоткрывают рот, обнажая пожелтевшие от сигарет зубы, как они скалятся, утирая чёрные жёсткие усы с седыми проплешинами, предчувствуя новую порцию русской крови. Они не люди — животные.       Дышит тяжело, прерывисто, стараясь не издавать лишних звуков. Пусть думают, что с первой пули положили, говорит он сам себе и щурится от едкого солнечного света. Взмокшие пальцы чувствуют холодный ствол, с которого слетела обмотка, сжимают цевьё и медленно переносят АКС на грудь.       Нашёптывая под нос строки из какой-то песни про войну, Канин не глядя меняет магазин, осторожно тянет затворную раму, тихо взводя механизм. Прикрывает глаза и теперь только узенькую полосу чистого неба видит. Считает про себя до пяти. На четвёрке предохранитель опускается вниз, и солдат, как только пулемёт террористов замолкает на несколько секунд для перезарядки, едва приподнявшись, на пару ничтожных сантиметров оторвавшись животом от земли, ведёт автоматную очередь справа налево и также быстро падает обратно.       С той стороны теперь доносятся слова, отдалённо напоминающие мат. Парочку он всё-таки сумел скосить. Солдат приподнимает уголок губ, слышится щелчок — крышку захлопнули силой, — пулемёт начинает строчить по новой.       Антон шарит по карманам разгрузки, вытаскивая пустые рожки, злится и пихает плечом лежащего рядом Бестужева. — Мих, патроны есть? — Миша молчит, сухими губами глотает удушливый воздух и с большим трудом опускает руку на левую сторону обмундирования. — Тут, — это всё на что ему хватает сил. — Потерпи, Мишань, — Канин находит последний забитый патронами рожок, трепет раненого по белёсым волосам, — сейчас я их всех уложу, и мы выберемся. Ещё чуть-чуть, Мишань, ещё чуть-чуть.       Бестужев ему почему-то верит, хотя другого выбора у него просто-напросто нет. Он сглатывает подступивший к горлу колючий ком, что дерёт глотку словно осколки битого стекла; пальцами по лбу растирает пыль с по́том и тихо стонет.       Антон думает, как бы ему вытащить товарища, имея только тридцать патронов, седую голову в двадцать лет и ненависть к моджахедам в крови.       Дневное солнце назло греет ещё сильнее, горизонт плывёт перед глазами и всё сливается в одно мутное пятно. Чтобы окончательно не потерять сознание, солдат пытается поговорить с Мишей, неразборчиво задаёт кучу странных вопросов, язык заплетается, каждое новое слово даётся с трудом. Он в шутку спрашивает неправда ли сегодня жаркая погода.       А в ответ слышит сдавленный гортанный хрип и плевок кровью, перемешанной с бесплодным и влажным песком.

***

— Миша!       Тело колотит мелкой дрожью.       Подскакивая из-за ночного кошмара на месте, ногами сбивает одеяло куда-то вниз. Тяжёлая отдышка. Антон оглядывается, пытаясь осознать, где он находится в данный момент.       Бестужев словно из ниоткуда появляется, в руки суёт стакан с плещущейся жидкостью, буквально впихивает в подрагивающие ладони, заставляет взять и накрывает их своими. Крепко держит. Осторожно подносит к губам, Канин отхлёбывает много, тут же откашливается, поперхнувшись. Глоток неприятно жжётся.       Он отдаёт стакан, смотрит на кривой шрам и голубоватые выпирающие вены, не решаясь прикоснуться. — Ну тише-тише, — большие ладони ласково гладят по спине, ненавязчиво давят. Миша прижимает Антона к себе, упираясь подбородком в голову, и продолжает нашёптывать, — повторяй за мной. Я уже дома, ты со мной рядом, всё хорошо, — аккуратно скользит руками сверху вниз, чувствуя беззащитное и обессилевшее тело.       Канин кивает головой, но всё равно утыкается в крепкое плечо, растирая слёзы по синей футболке, что сливается с воздухом в ночи. Антон поворачивается к свету.       Комната плохо освещается лунным отблеском и единственным работающим фонарём во дворе. Через приоткрытое окно осторожно заходит — не врывается, не свистит, не желая будить жильцов, — ветер, ласково раздувает лёгкие шторы и приносит уличную прохладу.       Редкие машины проносятся по дороге, исчезая за следующим поворотом в центр города, наверно, только шелестящая листва на покачивающихся деревьях, нарушает идеальную тишину.       Антон закрывает глаза под мерный шёпот. — Я уже дома, ты со мной рядом, всё хорошо, — безостановочно как мантру повторяет.       Прозрачная ткань продолжает неторопливо качаться вперёд-назад, едва касаясь холодного пола. Воздух мягко врезается в обнажённые плечи Канина, убаюкивая комиссованного солдата, тельняшка без рукавов висит на исхудавшем теле. Он перестаёт дрожать.       Расслабляется. — Я уже дома, ты…       Затёкшая нога соскальзывает с мягкого дивана, неприятно ударяясь и задевая что-то. Антон вздрагивает от резкого грохота. Открыв глаза, опускает взгляд и видит, как пустая стеклянная бутылка из-под дешёвой водки катается по кругу и оставляет после себя тоненькую полоску разбавленного спирта. Гранёный стакан остаётся стоять чуть дальше около ножки разложенного спального места.       Наваливается всё сразу. Что сон — вовсе не сон, а воспоминания о тяжёлом подвиге, который Канин никогда бы не хотел совершать. И никогда не понимал какой из него мог быть командир отделения — ниже многих ребят, щуплый и жилистый в болтающихся на ногах кроссовках, он переносил убийственную жару хуже всех... Антон всё ещё смотрит на бутылку. Такую же ставили, когда погиб командир взвода — пацанёнок, с отличием окончивший военное училище. Такие же лежали у него в мусорном мешке на кухне с неудачно покрашенными в блекло-зелёный цвет стенами.       Антон поднимает заплаканные глаза и в большом зеркале напротив видит лишь красное опухшее лицо с пустым взглядом, в котором умирали последние остатки истасканной души. Он видит диван, упавшее одеяло, дверь и стены. Видит всё, но только не Бестужева. Перед ним примятая простыня и расползающийся в разные стороны тусклый свет.       Канин вспоминает, что тогда из засады он выбрался один.