Кальмия

Любовь бывает в детских, идеальных и до жути искусственных мирках-играх, в красивых книгах, не имеющих ничего общего с реальностью, и в мечтах тех, кто не осмеливается посмотреть в лицо злому жестокому взрослому миру. В настоящей жизни ей нет места, в их жизнях, их королевствах — тем более. Слишком дорого стоила эта истина Нериссе, чтобы её подвергать сомнениям, слишком больно было Аурике взрослеть, расставаться с детскими мечтами. Это было слишком — для них обеих. Их первая встреча — цветастые маски, ворох карнавальных костюмов, яркая мишура, танец иллюзий и круги на воде. Они обе врут, выдавая себя за других, они обе — змеи, что оделись в уже сброшенную кожу. Когда-то Нерисса нуждалась в помощи, в спасении. Когда-то Аурика была готова стать героем и помогать всем, кому это нужно. Когда-то они обе умели любить. Но те времена давно прошли. Они верят друг другу, потому что лгать умеют чуточку лучше, чем распознавать ложь, и потому что по сценарию их спектакля-жизни они должны верить. Но где-то в глубине души они прекрасно знают, что им воткнут кинжал в спину при первой же возможности [они сами готовы это сделать, всегда готовы], что все происходящее — лишь ложь, интриги и шепот злобных теней. Они видели это в глазах друг друга, да, всего секунду, но и этого хватило. Они твердят себе, что это просто наваждение, блик мерцающего образа нимфы и отражение колдовского тумана, но лишь врут сами себе. И они это понимают дальним краем сознания — потому что нельзя забыть вид собственного безумия в чужих глазах. Они связаны, возможно, были связаны всегда, возможно, их связало это увиденное мельком безумие, а может что-то ещё. Их связь тонка, словно волос, и прочна как адамантий, она не имеет ничего общего с приторной выдуманной любовью и бабочками в животе [кто вообще решил, что это мило?]. Они это знают, они в это верят [они не хотят расставаться с убеждениями, до которых было так больно и трудно идти]. Нерисса прекращает спектакль первой, возможно потому, что устала тысячелетиями быть доброй подругой-вдохновительницей, а возможно потому что — подсознательно — не хочет врать Аурике, хочет сразу показать, что они враги и ничего у них быть не может. И Аурике хочется ей нагрубить, воткнуть кинжал в горло, чтобы увидеть агонию тела и взгляда, узнать, какого цвета и вкуса кровь нимфы, но с губ слетают только шутки и неуместный в этой ситуации флирт — слишком хорошо ей вбили в голову, что нельзя отступаться от роли до конца спектакля, даже если под тобой горит сцена. В глубине души баронесса знала, что это ловушка-попытка убийства — она видела это во взгляде Нериссы. А та, в ответ, знала, что Аурика знает и что так просто новоявленную правительницу не убить. Это просто очередная проходная сцена их спектакля под названием жизнь. Аурика — Гончая, злая волчица, что может [и готова] перегрызть горло любому, но сидит на коротком поводке и слушает хозяйку. Лучший раб — тот, который считает себя свободным. Гончая — её имя, титул и суть, её происхождение и судьба, поэтому Нерисса и зовет её так, а вовсе не потому, что презирает имена с тех пор, как один жестокий шутник отобрал у неё и её сестер суть их имён, стер их личности и перекорёжил суть. И уж тем более она зовет Аурику Гончей не для того чтобы спрятать поводок, что тянется от [такой же волчей] её шеи к руке Сияющего Короля. Нерисса же Кальмия, яркий, безумно красивый цветок, что радует глаз… И убивает тех, кто достаточно глуп, чтобы к нему прикоснуться. Смертельный яд в красивой упаковке. Так, посмеиваясь, зовет заблудшую нимфу Аурика, сначала потому что не знает имени, а «Хранительница Цветов» далековата от правды, потом потому что её имя пустое, опустошенное тысячей лет и чашей прощения. Ну и потому что отвечать нужно той же монетой. Будь Хьюго рядом, он бы непременно все понял, ведь он помнит, что когда-то давно, когда деревья были большими, а Аурика ещё умела любить, её саму звали Кальмией, потому что в их работе надо было быть красиво-ядовитым и прекрасно-опасным, но его нет — он блуждает по перепутьям первого мира — и это так и остаётся её тайной, их тайной. Нерисса зло огрызается и, не глядя, бросает заклинанием на вопрос одной из сестер, зачем она пригрела этого мелкого волчонка, а Аурика только отшучивается на все расспросы на тему ядовитых цветов в дворцовом саду. Они куклы-феи, которым злые мальчишки обломали крылья, разбитое стекло и разорванный в клочья счастливый конец какой-то слащавой истории. Они дикие волки, что ведут за собой стаи и рвут врагам глотки, они хитрые змеи, что сбрасывают кожу и влезают в неё вновь, они ядовито-прекрасные цветы Кальмии и безлунные ночи, когда совершается больше всего преступлений. Но если тебе переломали крылья, тебе остаётся только крепче стоять на ногах. И Аурика стоит, не давая им подкоситься, потому что больше ей нечего делать, и шепчет тихо проклятья в адрес того, кто это сделал, обещая тому все круги ада разом. И Нерисса стоит точно так же, и так же шепчет, хотя она никогда не слышала эту фразу, а крылья ей ломали метафорически. Рыбак рыбака видит издалека, а ещё он также видит расставленную сеть, поэтому узнаёт [почерк] виновника Цветения Аурика быстро — на встрече с Царством Очищенных. В конце концов, она не такая дура, чтобы не сложить два и два и не получить четыре. Амулет Рогача, как две капли воды похожий на тот, что нимфа дала ей, его слова про прекрасный сон, что так ему помогла таинственная, неизвестно откуда взявшаяся лесная богиня, ритуал очищения в культе которой совпадает со странной болезнью, враг, что уже показал, что хочет её смерти и Тристиан, идеально отгадывающий всё, складываются в причудливую картину. Она не показывает, что что-то понимает — не спугнуть бы добычу, — но аккуратно, полунамеками выведывает информацию о своём враге, и жрец жестами, мимикой и интонациями, сам того не понимая, говорит ей очень многое. Актерам нужно уметь читать людей, чтобы их играть, ворам — чтобы обокрасть, а Аурика долго почитала в себе и первого, и второго. Неувядающий Цветок не становится для Аурики сюрпризом, чего-то такого она и ожидала: красивого и безумно опасного. Зато он заставляет её посмеяться от горького символизма, девушка-ядовитый-цветок создаёт просто ядовитый цветок. Их встреча перед боем за Варнхолд спонтанная и неожиданная для них обеих — Аурика её не ждала, а Нерисса не собиралась приходить. Но она случается, пахнет ядовитыми цветами, ощущается волчьей шерстью и скрепит песком на зубах. Это лучшее предупреждение для Аурики — впереди опасная игра, и Нерисса в ней участвует тоже. Это лучшее предупреждение для Нериссы — этот тур ей не выиграть [но она всё равно попробует]. Безликих сестер Аурика убивает сразу, потому что нимфа её предупредила, скинув тем самым покрывало со своих агентов, потому что она чувствует исходящий от них запаха первого мира, запах кальмии и Кальмии, потому что она узнаёт почерк старой знакомой и нутром чует — враги. Баронесса не может рассказать об этом, не знает таких слов, чтобы было понятно, поэтому на немой вопрос Линдзи и Октавии отвечает «так будет лучше». Так действительно оказывается лучше, и в этом они все скоро убеждаются. Предательство Тристиана не становится для Аурики сюрпризом — она давно его ожидала, — а вот уничтожение ока — становится. И не для неё одной. Нерисса ещё ничего не знает, но чувствует, чует, как разваливаются её планы и малочисленные грезы [так будет лучше], а её Гончая на прощанье просит Жаворонка передать Кальмии привет [«Ты ведь ей служишь, да?»]. Встреча в Зелёных Чертогах ещё более сумбурная, но ожидаемая. Она быстро заканчивается, оставляя ворох ответов и ничуть не меньший ворох вопросов. А еще металлический запах крови и сладковатый — яда. Следующая их встреча — кошмарный сон, в прямом и переносном смысле. Аурика бредет по сознанию Кальмии и видит в её страхах, заломах и мыслях собственные, она даже невольно задается вопросом, а не напутали ли Линдзи со Сказителем и не отправили ли её в собственный сон. Нерисса не ждала, не могла ждать, что кто-то — впервые за все эти годы — подберется к ней настолько близко, залезет в её мысли и застрянет в её голове — в прямом и переносном смысле. Она хочет вцепиться в горло Аурики, задушить её своими собственными руками, посмотреть, как будет угасать жизнь в этих упрямых глазах, но не может, так же как не могла Аурика наброситься на неё на встрече-ловушке. Поэтому она только рассказывает своей собачке [дикой волчице] то, что ей нужно знать, чтобы победить Павлина [кажется, кто-то называл его львом, а молодую баронессу, нет, уже королеву, — блохой? Смешно]. Но чертова Аурика не хочет покидать её голову, её сны, и тогда Нериссе ничего не остаётся [или она не хочет видеть другие варианты], кроме как навестить свою Гончую, попрощаться, поставить точку, выкинуть из головы и сосредоточиться на последних крупинках, которые остались до окончания её личного ада. Естественно это не помогает. Аурика смотрит на главное сокровище Ировертти — единственное сокровище этого короля шутов, и не знает плакать ей или смеяться. Тот артефакт, который Нерисса так упорно искала [ей хватило одного взгляда и одного вдоха, чтобы убедиться, что это именно он], уже несколько лет лежал прямо у неё под носом — под крыльями её ручной птички. Право слово, их спектакль становится комедией. Терн манит к себе, обещает все мирские блага и заставляет жаждать его, и Аурика хочет, действительно хочет оставить его себе и никогда-никогда [до самой смерти] с ним не расставаться [прямо как Ировертти], но она ещё достаточно осознает, чтобы понимать, что это — тупиковый путь. Поэтому она кидает его Октавии и шутливым тоном отдает приказ: «Узнай об этой штуке все, что сможешь узнать, не продавая душу дьяволам и не разбирая её на части», и узнать получается действительно много. Аурика — та ещё бесчувственная сволочь, обладательница сомнительной морали и просто мразь, но одну вещь она не прощает — не может простить — никому, и за неё она будет мстить жестоко и беспощадно. Да смилуются над вами боги, если вы тронули людей королевы, ибо она не смилуется над вами никогда, кем бы вы ни были. Аурика идет навстречу Нериссе смело и прямо, уничтожая многочисленных слуг нимфы не глядя — кинжалы летят быстрее взгляда, — а в глазах у неё пылает дьявольский [слишком дьявольский для аазимара] огонь, ибо идет она карать того, кто посмел поднять руку на её людей. Нерисса только этого и ждёт. Их встреча — наверняка-последняя-встреча — напитана яростью, болью и отчаянием, она пахнет металлом, кровью и скорой смертью, а ещё режет руки осколками стекла. Они стоят лицом к лицу и в ярости молчат. А дальше смазались цвета, как будто краска потекла и слов не разобрать. А дальше поцелуй со вкусом яда, крови и стекла. А дальше слезы на глазах и кровь чужая на руках. А дальше боль, конец и связь. И осознание — её конец и мой конец едины стали. Это все занимает не больше секунды [растянувшейся на тысячу лет], и сказано без слов гораздо больше, чем можно сказать за всю бессмертную жизнь. — Кажется, ты потеряла, — Аурика небрежно, будто это не самая лучшая часть Неррисы, не драгоценность покойного Ировертти и не самый манящий ее артефакт, кидает нимфе Терн, и та ловит его больше от неожиданности, чем по желанию. Круг замыкается, и на связавшей их сети затягивается последний узел — её теперь не разорвать. — Если тебе переломали крылья, то всё, что тебе остаётся — крепче стоять на ногах, — Аурика делает паузу. — Но, если хорошенько избить того, кто сломал тебе крылья, то стоять будет легче. Команда королевы в недоумении переглядывается, Тристиан обдумывает фразу, а Нерисса понимает — это её жизнь, их жизнь, предложение союза и слова поддержки одновременно. И она просто не может не согласиться со своей гончей, что сорвала поводок куда раньше её самой. — Устроим зиму во владениях одного огненного короля? В глазах Нериссы разгорается [дьявольски] недобрый огонь. Они обязательно отомстят и месть эту Сияющий Король запомнит надолго. Если будет кому запоминать.