Бабочки красивы при свете

Подоконник прогибался под тяжестью водрузившихся на него тел. Парни и девушки заполнили пространство на белоснежной панели и с интересом наблюдали за происходящим в окне. Сегодняшний день был единственной березой в дубовом лесу, плиткой молочного шоколада среди полок с горьким — дом затаился в ожидании нового жильца. За забором, ограждающим здание, доносятся звуки двигателя: у дороги припарковывается красный Лэнд Ровер девяностого года выпуска, с пассажирского сиденья выползает кудрявый, худой мальчик лет семнадцати. Даже не окинув прощальным взглядом водителя, он плетётся к дому — вразвалочку, под изголодавшиеся по новому мясу взгляды его обитателей. Так, будто видит это место не впервые — а зачем делать вид несчастного потерпевшего, думал Римус? «Плевать, что в этом жалком месте для калек всем положено страдать и принимать сочувствующие соболезнования, если вдруг кто посмеет заикнутся о том, что со мной что-то не так — видит Господь — разобью умнику лицо». Миновав изгородь, выложенную плиткой дорожку и внутренний дворик, парень дергает ручку и теряется в дверном проеме. — Сохатый, чего застыл? Бежим! — Самый резвый из собравшихся у окна вскакивает и несётся из комнаты к вестибюлю, а оттуда — вниз по лестнице. Дом был большим: в развилках коридоров представлялась возможность забвенно потеряться, стены пестрили рисунками (самодельное творчество здешних) и осыпáлись побелкой, внутри пахло краской и прелостью, загадкой и памятью прошлых лет. В доме жили дети — дети с физическими или ментальными увечиями, находящиеся здесь годами — те, что даже не знали другой жизни. Для кого-то дом мог оказаться приютом, для кого-то же — исправительным интернатом и местом обучения. Два юных… Один юный парень бежит к выходу, а другой, по кличке Сохатый, едет за ним следом на коляске. Тот, что бежит, зовётся Брогядой — уже и не вспомнить, почему он получил такое прозвище. С бледной кожей, длинными, темными волосами и вытянутым лицом. Бежит, мыслями опережая своё нынешнее местонахождение и уже стоя около входа в дом — не терпелось познакомиться с новым жильцом. Каким он будет? Руки и ноги у него, вроде бы, целые — значит, либо сумасшедший, либо какая-то болячка внутри. Интересно. На вид довольно небрежный и экстравагантный — это хорошо, ещё одного пижонистого ублюдка дом бы не пережил. Одет в серую майку, коричневую кожаную куртку и пружинистые, красные штаны — если с первого взгляда попробовать отвести его в одну из четырёх стай дома, у парня есть все шансы попасть к Крысам, любящим все яркое и вычурное, где Сохатый и Бродяга как раз коротали свои деньки. Все жильцы дома, помимо преподавателей, делились на четыре стаи, самой первой и важной из которых были Фазаны. Одетые с иголочки, скучные и одинаковые, они тряслись от страха, переживая в какой-то момент оступиться и не последовать правилам. Следующей были Крысы — стая Сохатого и Бродяги. Они же жили по своим законам, редко считались с чужим мнением и наслаждались моментом. Птицы — авторитетные и мудрые, и Псы — никчемное, агрессивное стадо, желающее лишь выплеснуть свою желчь на остальных. Теперь же новенькому предстояло пройти этот ритуал распределения. Бродяга оглядывается. Глазами пытается найти парня, приехавшего из наружности: все тщетно. Перед ним лишь лысый директор, преподаватели и другие жильцы дома. Никаких кудрявыхскраснымиштанамиидерзкойпоходкой. Об этом стоит подумать позже. Потеряв из виду заинтересовавшую его персону, Бродяга разочарованно плетется обратно, на второй этаж. Комната Крыс, где живут Бродяга и Сохатый, до одури захламленная, чем-то схожая с настоящим крысятником — чаще всего парни ютились в Кофейнике или на коридорных диванах, лишь бы лишнюю минуту не находится в спальне. Каждый раз, когда один из двух мальчиков изъявлял желание провести генеральную уборку, остальные члены стаи лениво отмахивались важностью своих дел и пропадали до конца дня. Бродяга ненавидел бардак. Говорить такие вещи в таком месте было даже несуразным — в ответ могли лишь покрутить пальцем у виска. Он проходит вдоль коридоров, пиная ногой осколы штукатурки, свет в лампочках бьется судорожной искрой с переменчивым успехом. Шестнадцать шагов вперёд. Направо. Сорок два шага вперёд. Налево. Обогнуть два гнилых стула. Прямо. Бродяга останавливается, поравнявшись с дверью. Мнётся у входа в нерешительности, слегка кусает нижнюю губу и хмурит брови в раздумьях. Это — путь отделиться от общего стада. Путь прекратить мириться с нежелательными соседями, беспорядочными стонами ночью и отсутствием тишины. Оглядевшись вокруг и убедившись в своём инкогнито, он толкает дверь вперёд. Та скрипит — чересчур противно и громко, ставя Бродягу под риск быть замеченным. Он втискивается внутрь, вслепую нащупав выключатель и параллельно заметая следы своего присутствия. В пустой, ничейной комнате все ещё пахнет гарью. Возможно, когда-то здесь был пожар, возможно, никому не захотелось с этим разбираться. На стене висит покосившаяся школьная доска для мела, в середине раскиданы парты и стулья, а по углам стоят кое-где уцелевшие глиняные горшки из-под цветов. Парень окидывает комнату взглядом, мысленно замеряя ее величины. «Надо бы вынести весь этот хлам, а потом притащить матрасы. И Сохатого».

***

Приёмы пищи в доме — единственный повод, по которому все четыре стаи стабильно собираются в одном месте в одно время. На нейтральной территории в виде столовой каждый мог на мгновение забыть о негласной вражде и заправиться прилипающей к тарелке кашей с черствым хлебом — что уж говорить о дурно сваренном кофе без молока. Сохатый сидит за столом и от безделья разглядывает других людей. Парней, девушек, совсем малюток или уже выросших, отбывающих здесь свой последний год — глазам было не за что цепляться. Сохатый не разделяет такую бурную реакцию своего друга на нового жителя дома — интерес к его персоне будет гореть и распространятся по спальням тихим шепотом ещё пару дней, а потом… Потом все снова вернётся в прежнюю рутину. Псы дежурно рявкали на каждого мимо проходящего, Птицы сидели за своим столом плотной кучкой и шушукались о чем-то, а Фазаны… Фазаны не могли не выводить из себя. Все то, что они отчаянно пытались сделать идеальным, казалось до ужаса неправильным — манера речи, вид, поведение, легкое закатывание глаз перед произношением заумных речей… Как же им самим еще не надоело? Хотелось подойти ближе, тряхнуть каждого за плечи и заорать: «Приди в себя, тряпка!». Вместо этого Сохатый злобно вдалбливается взглядом в тарелку и проглатывает все наболевшее вместе с липкой кашей. Но вот в столовой появляется она. Та, ради которой стоит пропускать нежнейшие булочки в кофейнике и давиться несъедобной гадостью здесь. Настоящая, правильная, с рыжими волосами и крупными веснушками на лице (и немного на плечах), она умильно чешет нос, провоцируя чих, и скользит вдоль лавок к своему — такому неправильному и ей неподходящему — фазаньему столу. Ну зачем она там садится? Неужели рядом с Сохатым мало места? Впервые он заметил Рыжую, когда корпуса девочек и мальчиков, наконец, объединили и разрешили контактировать друг с другом. В тот день они, словно только что родившиеся, неумело делали шаги навстречу, знакомились, а этот божий ангел, Господи, ведь и в правду же — связал для каждого разноцветные, яркие носочки. Какой фазан на это способен? Сохатый заметно оживляется — рыскает глазами в поисках чего-то ненадкусанного. Под прицелом оказывается зеленое яблоко — поспешно хватая его, парень подъезжает чуть ближе к соседнему столу. — Рыжая! — Почти кричит, хотя и находится в двух метрах поодаль. — Лови. За фазаньим столом слышатся неодобрительные перешептывания, и сама Рыжая, поймав яблоко, стыдливо пожимает плечами, как бы оправдываясь перед стаей. Но стоит им переключить свое внимание на что-то другое, а Сохатому — чуть отъехать, она одаривает парня легкой улыбкой и доброжелательно подмигивает. Да, среди них Рыжей точно не место.

***

— Вот он где! Я все думал, куда ты запропастился. — Бродяга, еле сдерживая восторг, останавливается на середине стремянки. Перед ним впервые за сутки вновь предстает новенький: он сидит на полу и курит, очевидно, целиком застигнутый врасплох. На чердаке веет приятной, уличной прохладой, лунные лучи просачиваются через окна и гоняют между собой пылинки, красные штаны курящего пестрят на фоне остальной, общей серости. Бродяга заползает наверх окончательно, присаживаясь рядом с удивленным парнем. — Ты кто? — С невозмутимым видом бросает тот, продолжая курить. — Бродяга. Тебе уже дали клич… — Нахуй! Я Римус. — Огрызается, очевидно, совершенно не принимая происходящее. Бродяга лишь снисходительно усмехается. Как же, это мы уже проходили. — …Лунатик я. Господи, кто заправляет этой шаражкой. — Снова затягивается, больше, по крайней мере, не выражая явное недовольство от присутствия еще одного парня. — Можно мне сигарету? — просит Бродяга. Лунатик глядит на него долгие пару секунд, после чего лезет в карман и достает пачку самого дешевого табака. Протягивает вперед. — Расскажи, почему ты здесь. — Посчитали, что так безопаснее. После того, как разорился приют, где я жил, мое стремление жить в одиночку назвали детским лепетом. Бродяга слегка двигается к центру комнаты и ложится на спину, подложив под голову ладонь. Чердак округлой формы, с люком на потолке — он ведет к крыше, так что в ясные ночи можно забираться на черепицу и наблюдать за тем, как наступает рассвет. Вечер складывается приятно — Бродяга еще не успевает понять, с кем разговаривает, но ему уже определенно нравится собеседник. Его бунтарский дух так и обволакивает даже воздух, нарушает ту степенность и нерасторопность, присутствующую в доме до новоприбывшего жильца. — Я не помню, как тут оказался. Будто всегда был здесь. — мечтательно тянет длинноволосый парень, едва не закашливаясь. — А ты выглядишь здоровым. — Я здоров. — Твердо отвечает Лунатик. — Здоровым здесь не место. — Бродяга явно издевается, пытаясь вывести нового знакомого на эмоции. — В какую тебя отправили стаю, Лунатик? — К Птицам. — Ухмыляется тот, ложась на спину рядом с парнем. — Не знаю, что у вас здесь за чертовщина творится, но звучит не так плохо, как всё остальное. — Так оно и есть. — Соглашается Бродяга и кивает в подтверждение. — Тебе повезло. — Повезло бы, выберись я отсюда поскорее. — едко выплевывает новобранец. — Ты что, обратно в наружность хочешь? — Бродяга строит гримасу неподдельного удивления. — Дьявол его дери, эти ваши выраженьица! — Накопившаяся злость берет вверх, и Лунатик швыряет окурок в угол. — Я хочу домой. Что такое дом, Лунатик не знал. Имел представление: дом — это мама, папа, может, полный дом братьев или сестёр, уютный домик на отшибе цивилизации и огород с помидорами и клубникой. Приюты не могли похвастаться изобилием всего вышеперечисленного — они были похожи на исправительную колонию для самых жестоких преступников, где по окончанию проживания, зачастую, действительно вырастал кто-то подобный. И Римус не был исключением — как бы не хотелось убедить себя в обратном, он стал озлобленным, черствым сухарем, не способным на малейшее проявление теплых чувств. Будь он стократ признателен надоедливому Крысёнышу рядом с ним за вводную экскурсию, вряд ли в ответ можно ожидать нечто большее, чем «Отвали». Но это будет самое благодарное, мать его, «Отвали» за всю Лунатикову жизнь.

***

День шёл наперекосяк. С самого утра Бродяга встал не с той ноги. Сохатый уже давно проснулся и, по-предательски не разбудив друга, поехал в столовую — покорять любимую (и единственную приемлемую) представительницу фазаньего рода. Сегодня в доме был санитарный день — все его обитатели кучнились по коридорам и спасали от наплыва мыльной воды свои вещи. Наученный прошлым опытом, ближе к вечеру Бродяга принял решение схоронится от цепких лап уборщиц в кофейнике. Не один он оказался таким умным. Кофейник оказался забит стаей Птиц. И никакого Лунатика! Да где же он пропадает? Остальные расселись за округлые столики, громко между собой разговаривая и веселясь. У Птиц в комнате всегда приятно пахло и росли растения, поэтому в санитарный день они позволяли себе чуть больше отдыха, чем остальные. Бродяга протискивается к кассе и бросает невзначай: — Один кофе мне, пожалуйста. Получив напиток, садится рядышком и, наконец, расслабляется. — Твой дружок положил глаз на Рыжую? — слышится вдруг откуда-то. Бродяга чешет ухо, неверяще осматривается. На него внаглую уставился длинноносый парень по кличке Принц. Уставился так, будто бы ему обязаны ответить, а скорее — безоговорочно отрицать сказанное. А что, если и да? Если Сохатый скоро завоюет это невинное, слишком принципиальное сердечко? Даже обращаться к нему не хотелось — больно много чести. — Поговорим, когда помоешь голову, ублюдок. — Отвечает Бродяга. Выходит слишком забавно — корчась в попытках не засмеяться, он невозмутимо хлещет кофе из белой кружки с разводами, отведя взгляд куда-то в сторону. — Заткнитесь оба, вы, кретины. — Шипит сидящий рядом с Принцем парень. Лишь сейчас Бродяга замечает его, и вся прежняя задорность вмиг улетучивается — тот подскакивает и летит к Птицам за столик, с глазами, полными животного энтузиазма. Вожак Птиц по кличке Ворон не любит, если узнают о его родстве с одним из Крыс. Ворон считал так — раз они с Бродягой братья, это, очевидно, не дает тому права вести себя так беспорядочно и позорно. Все эти вечные шуточки, хлопушки да веселья… Несерьезно. Их отношения могли быть теплыми и братскими, только если при этом не присутствовало никого больше, в ином случае разговоры ограничивались пустыми, дежурными перепалками. Сегодня что-то изменилось — нечто в Бродяге вызвало столь бурную реакцию, заставившую подвергнуть угрозе их совместную, негласную тайну: Бродяга — о, ужас! — уселся за один стол с ним и возбужденно размахивал руками, параллельно о чем-то расспрашивая. — А где весь день пропадает Лунатик? Ты его видел? Он у вас обжился? — Бродяга забрасывает Ворона вопросами, не давая возможности ответить ни на один. — Притормози. Твой Лунатик какой-то чудной, а сегодня я его вообще не видел. — Спокойно отвечает тот. — Если тебе интересно, мы с Псами в последнее время совсем не ладим, скорее всего, будет… Но Бродяга больше не слушает — он коротко кивает в знак понимания и стремительно покидает кофейник. Над улицей успели сгуститься сумерки, полная луна возвышалась над домом, сияя и освещая округу. Коридоры тихо перешептываются, а стены — подслушивают разговоры домовцев. Бродяга делает обход — уже в четвертый раз — и ни один раз не находит никого, кого хотелось бы найти. Смотрит в окно. Там, в замшелой темноте, наконец появляется уже известная ему фигура. Фигура, чьи тайны хотелось разузнать, фигура, медленно и по-воровски крадущаяся к выходу. Бродяга радостно несется вниз по лестнице, летит к выходу и уже готовится переубедить Лунатика сбегать. Бродяга знает — рано или поздно все равно захочется вернутся. Он через это проходил. Все здесь проходили. Минуя лестничный пролет, он тихо открывает калитку и пытается уследить за мятежником. Нечто вдалеке плетется к лесу. Как тот успел так далеко уйти? Бродяга подбирается чуть ближе. От темного силуэта доносятся полные боли звуки. Первым деформацию терпит голос — начиная с около-человеческого, заканчивая глухим и протяжным рёвом. Позже ломаются конечности, тело обрастает шерстью, увеличивается в размерах в два или три раза. За пару минут Лунатик завершает свое обращение, наверное, желая остаться незамеченным, и волк устремляется в лес, где ему сейчас было самое место. Бродяга наблюдает — боится спугнуть нечто столь естественное для дома. «Так вот что с тобой, Лунатик, не так».