Никто, кроме нас

      Стефан не узнает свой голос — сухой и трескучий, как скрип рассохшейся двери. Надавишь посильнее — и замок не откроется, нет, он просто вылетит к черту, вырвет с собой ручку и обломки деревяшек.       Ему хочется убивать. Снова хочется убивать. Кажется, что это выход. Как будто кровью можно смазать петли. Он, черт возьми, солдат, его воспитывали так, что он должен убивать. А вокруг него как раз враги. Да, бывшие… Впрочем, бывших врагов не бывает.       Три врага. Один союзник. Один живой-мертвый союзник. Боги, неужели это и есть те самые спасители, о которых мечтала его Родина?..       — Кто, кроме нас? — говорит Сондра.       Она пытается говорить так же, как раньше. Как до того момента. Но ее голос Стефан тоже не узнает — он тоже сухой и трескучий. Как у самой Смерти.       Ха, иронично.       Как же хочется убить. Хоть кого-нибудь. Кого-нибудь конкретного, кого-нибудь, кто сам убивает, кого-нибудь с погаными голубыми глазами, такими пустыми, что Стефана выворачивает. Наполнить бы их чем — невинной кровью или, лучше, темнотой Ливирры. Око за око.       У Сондры в глазах и близко нет такой пустоты. У нее внутри почти нет места, Стефан видит в ней душу, темную, искалеченную, бьющуюся в агонии. Тень друга. Тень любви. Тень, тень, чертова тень! Бесплотная, бесполезная, неспособная даже рукой до жизни дотянуться, не то чтобы дарить ее кому-то!       Тень тут одна.       — Кто, кроме нас? — пытается достучаться до Сондры эта голубоглазая тварь, и Стефан усмехается.       Поздно, подонок. Ты опоздал. Слезы и отчаяние — это, конечно, не кровь, но уже неплохо.       Слезы и отчаяние. Теперь ты раскаиваешься. Теперь ты понял, что натворил. Стефану хочется рассмеяться ему прямо в лицо, хочется ударить ему по ногам, со всей силы, чтобы затрещали кости — чтобы он вспомнил, каково терять близкого человека. Каково это — когда его у тебя отнимают.       Агата дергает Стефана за руку с удивительной силой, и шипит сквозь зубы почти ранящие слова. Ну-ну, госпожа Карви, кажется, монстром всегда клеймили другого, разве не так? И он сам себе это прозвище и заработал. Стефан тут не при чем.       Он же никого не убил, в конце концов. Хоть и хочется-хочется-хочется…       — Кто, кроме нас? — взывает к мертвой-живой подруге Агата.       Голосок у нее звонкий, отскакивает легко, даже до слуха не долетает. Вот Сондра ее и не слышит. Стефан зол настолько же, насколько и заинтересован. С Агатой интересно играть, но еще интереснее с ней воевать. Стефан пытается отделаться от фантомного жжения под кадыком, но ничего не может с собой поделать.       Жжение фантомное, вражда фантомная, даже чужой остров — и тот уже фантомный. Только ненависть как горела, так и горит.       Сондре плохо, ее тоже раздирает от всего фантомного — чувств, воспоминаний, дружбы. Стефан искренне ее понимает, искренне желает помочь. Он держится за нее, как за клинок в кольце врагов. Она держится за него, как за тростинку, которая не дает увязнуть во тьме. Потому что, похоже, Стефан — единственный, кто сам еще не увяз.       Вирт, вероятно, тоже говорит это извечное «Кто, кроме нас?», но — Стефан смеется — боги, его вообще хоть когда-то стоит слушать? Сондра молчит, а молчание — знак согласия. Так что пусть проваливает. У него этого хорошо получается. Почти так же хорошо, как умирать.       Вот они, хваленые герои. Враги и есть враги, душа вместе с камнем цвет не поменяет. Нельзя просто собрать вместе гнилые ошметки, вложить в них живое-мертвое сердце и отправить на свершение подвигов.       Стефан обнимает Сондру и чувствует биение того самого живого-мертвого сердца — и это биение, кажется, само разбивается на два. Сердца три, биения два.       От этой мысли хочется взвыть, зарычать, выхватить нож и…       А пронзить им уже некого.       — Никто, кроме нас, — шепчет Стефан.       — Никто, кроме нас, — повторяет уже ставший родным голос — сухой и трескучий.       Врагов больше нет, но выход Стефан так и не нашел.