Отцы и дети

Дети — бесполезные создания. В возрасте постарше еще куда ни шло, но лет, скажем, до пятнадцати — на что они годятся? Только болеют, хнычут, клянчат... — Дорогой, ты не хочешь поиграть с Зуко? ...и отвлекают внимание. Постоянно. Озай смотрит на жену с раздражением, а она на него — с надеждой. Рядом, уцепившись за материнскую юбку, Зуко смотрит в пол. У него в руках обшитый кожей мячик с соломенной начинкой — очевидно, предполагается, что с ним и надо играть. Зуко кидает, Озай ловит, потом наоборот, и так полчаса кряду. Страх как увлекательно! — Я занят, — говорит Озай. Зуко уныло опускает нос, но Урса непреклонна. — Разве ты не можешь отложить свои дела, дорогой? — спрашивает она. И когда эта женщина прекратит его третировать? Сказано же! — Я занят, — с нажимом повторяет Озай. — Мам, пойдем... — бормочет Зуко. Вот, даже ребенок понимает, в чем дело! Урса качает головой с упреком, и во взгляде читается: «мы с этим не закончили». Ну, зато сейчас свобода, думает Озай. * — Ты мог бы быть с ним ласковее, — замечает Урса. — Возможно, — раздраженно цедит он. — Если бы ты меня так не дергала. — Стоит перестать, и ты совсем забудешь про ребенка! — она повышает тон, и в голосе слышны слезы. Урса плачет каждый раз, когда что-то идет не так, и Озай до сих пор не знает, как с этим справляться. — Ну хватит, — грубо говорит он. — Ты прекрасно знаешь, как мне сложно. У него есть слуги, няньки, гувернантки — пусть они поиграют! Они достаточно хорошо обеспечены, чтобы заниматься всеми этими глупостями. — Ребенку нужен отец, Озай! — в сердцах восклицает Урса. — Мне некогда, — уже теряя терпение, повторяет он. — Ясно тебе? И хватит цепляться со всякой ерундой, я не собираюсь... За портьерой слышится хихиканье. Озай откидывает полог и видит Азулу и Зуко: оба замерли от неожиданности, но во взгляде девчонки дерзкое торжество, а юный принц, кажется, сейчас заревет. — Азула! — в ужасе восклицает Урса. — Что вы здесь делаете, негодное ты создание?! — Мы просто хотели пожелать спокойной ночи, мамочка, — с самым невинным видом отвечает та. — Ах ты бессовестная! Сейчас же отправляйся к себе в комнату, я приду и серьезно поговорю с тобой. Зуко, милый, папа просто пошутил, ладно? Зуко шмыгает носом и ничего не говорит. Озай вздыхает с облегчением: наконец от него отвязались! И, предоставив жене разбираться с детскими проблемами, он выходит из покоев. * — Папа, смотри, там уткочерепаха. «...три батальона генерала Чи пересекли пустыню Ши Вонг...». — Пап, на что похоже облако? «...потери составили пятьдесят три человека...». — Пап, а ты когда научился драться? «...и еще две единицы техники...». — Папа-а? Озай раздраженно откладывает письмо. — Тебя мать подослала? — спрашивает он. Зуко мотает головой. Взгляд у него очень честный и несчастный. Чем-то напоминает взгляд Урсы, когда она начинает рыдать. Озай так и не научился этому сопротивляться. — Ладно. Что ты хочешь? — Можно с тобой посидеть? Озай пожимает плечами и снова возвращается к донесению. Зуко садится на подушки, скрещивает ноги, вежливо молчит. Очень скоро, видимо, ему надоедает сидеть без дела, и он начинает подбрасывать и ловить огонек. Выходит ловко, хотя и слабовато. Озай выглядывает из-за края письма: — Уже учили огненные лепестки? — Ага! — с готовностью отзывается Зуко. Озай хмурится. — Нужно сильней. Зуко послушно кивает и сосредотачивается. Пламя вспыхивает у него в руке, но, как он ни старается, выходит только хуже: сначала огонек бледнеет, а потом вовсе разваливается по частям. — Я говорю: сильнее, а не глупее! — резко одергивает Озай. — Я пробую, — расстраивается Зуко. — Это сложно. — Ничего сложного, если учиться как следует! Мальчишка напрягается изо всех сил, пыхтит, сопит, но огонек все тает и тает, пока не исчезает совсем. — Ты бесполезен, — рычит Озай. Неудача злит его так же сильно, как если бы у него самого не получилось. — Я очень старался, — виновато говорит Зуко. — Да ты даже не попробовал! — злится он. — Ленивый бездельник! Я поговорю с учителями. Нужно проучить тебя. Ты будешь хорошим магом, или я лично тебя придушу! * Дождь льет как из ведра, в покоях холодно и сыро. Неверный свет настенного факела, дрожа от сквозняка, озаряет комнату до половины. Урса ходит от стены к стене, заламывая руки. — Ну где же он? Вдруг что-нибудь случилось? — Ничего не случилось, — тихо бурчит Озай. — Откуда ты знаешь? — жена оборачивается к нему. В ее глазах — упрек и страдание. — Что может случиться с ребенком пяти лет? — он мрачно заворачивается в плащ. — Что угодно! — Урса смахивает слезы. — Он мог упасть в пруд! Или заблудиться и испугаться! Его могли украсть! — Хм-м-ф-ф... — говорит Озай. Вообще-то он хотел сказать: хватит плакать. В покои входит мокрый до нитки камердинер. От проливного дождя его борода и усы поникли, но из-под них видна белозубая улыбка. — Мы нашли принца, ваше высочество, — с воодушевлением сообщает он. — Спрятался за беседкой в саду и не хотел выходить. — С ним все в порядке? — дрожащим голосом спрашивает Урса. — Промок и, по-моему, простудился. Кашляет... Ну-ну... — добавляет он в бороду и краснеет, потому что принцесса бросается ему на шею и целует в лоб. Промокшая, она выбегает из покоев, а Озай так и остается стоять. Он готов сгореть со стыда. «Кашляет»! Он надеялся, его сын пропал, потому что сражается с хищным зверем, погнался за врагом и дезертиром, ну или на худой конец упал со склона в обрыв. А он просто промок! Как глупо. Все же дети ни на что не годятся. Озай гасит факел и выходит в коридор. * Пожалуй, камердинер несколько приуменьшил масштаб: Зуко не просто кашляет. Он хрипит и захлебывается — уже несколько дней. Щеки и лоб горят, дыхание то и дело прерывается, сознание плывет. Когда кашель не душит его, он зовет: — Мама, папа... — Я здесь, милый, — нежно отзывается Урса, вытирая влажную от пота шею. — Все будет хорошо... Ох, ну зачем ты пошел туда? — Я испугался... — хнычет он и давится кашлем. — Папа... кххе-кхе.. сказал, что... меня убьет... — Озай! — голос Урсы резко меняет тональность. Озай скрежещет зубами. — Я такого не говорил, — как может, увиливает он. — Хочешь сказать, ребенок это придумал? — она швыряет на кровать примочку. — Возможно... я сказал, что придушу его... — Озай!!! — Оставь меня в покое! Он должен понимать, что это было... фигурально. — Как он может это понять! Он ребенок! — Вот именно! Дети — твоя стезя. Ты хотела большую семью. Вперед! Занимайся! Меня не впутывай, ты знаешь, что я не люблю детей. — Если с ним что-нибудь случится... Урса говорит это, когда он уходит, и грохот с силой захлопнутой двери заглушает слова. Но это «если» заседает в голове, как заноза, и Озай не может перестать о нем думать. А если правда что-нибудь произойдет? Если Зуко будет болеть долго, бесконечно, если он ослабнет, если умрет? Нет, его сын умереть не может... но ведь другие дети умирают! Простуда — это опасно? Такая — наверное, да. Он пробирается в покои сына ночью. Почти ничего не видно, свеча медленно оплывает в подсвечнике на столе. Урса спит на кушетке; рука сжимает примочку так крепко, будто от этого зависит чья-то жизнь; перекинутые через плечо волосы свесились почти до пола; глаза скорее зажмурены, чем закрыты — наверное, прилегла на пять минут, и сморил сон. Зуко не кашляет — тоже спит. Озай садится на кровать, смотрит на измученное болезнью личико — мучнисто-белое, с розовыми пятнами по щекам. Дотрагивается до сухого пылающего лба, гладит мягкие волосы. Шепчет: — Все будет хорошо... Только поправляйся, ладно? Не бросай нас. Урса вздыхает и просыпается. Приподнявшись на локте, она неясными спросонья глазами смотрит на него. Озай думает, нужно ли сейчас что-то сказать, но решает, что нет, — и выходит. Зуко снова начинает кашлять. * Пару недель спустя он поправляется настолько, что может опять клянчить и хныкать. Малоприятный эффект. — Папа, там уткочерепаха. Пап, на что похоже облако? Папа, папа, па-апа-а... — Что ты от меня хочешь? — наконец не выдерживает Озай. Зуко глядит на него с ожиданием и легкой грустью. Совсем как Урса. Возможно, сейчас начнет плакать. Бр-р-р! — Мама сказала, ты беспокоился обо мне, — очень неуверенно, как бы извиняясь, говорит он. Озай рычит. — Мама что-то напутала. — Ладно... — повисает недолгое молчание, затем Зуко с надеждой произносит: — Не хочешь поиграть? — Послушай, — не выдерживает Озай. — Давай договоримся так. Никаких игр, никаких нежностей и нытья. Со всем этим — к маме. Ясно? Если у тебя есть что-то важное для меня, то говори. — Нет... — он виновато опускает нос. — Просто я думал, что ты волновался. — Я не волнуюсь по таким мелочам. Мне вообще до этого нет дела. Доволен? Все. Теперь иди. Грустно понурив голову, Зуко выходит из покоев, а Озай возвращается к прерванным делам. Пытается вернуться, точнее, потому что внимание уже рассеялось и нервы накалены. Нет, все-таки что за наказание — дети! Никакого от них спасения! Только отнимают время, ноют и хнычут без дела. Сущее наказание! Вне себя от бешенства, Озай швыряет на пол свиток. Ну вот, пожалуйста, весь день насмарку. Он страшно зол. Он думает, почему так. За что ему такое наказание. Ну неужели дети не могут приносить хоть какой-то толк? * Огонь пылает вокруг трона Хозяина Огня, озаряя фигуру правителя. Жестокое костлявое лицо, похожее на маску смерти, обращено вдаль — словно не к этому миру, а в вечность; глаза глядят холодно и спокойно — так смотрит только тот, кто избавился от бренности человеческих чувств. — Ты хочешь стать наследником? — звучит властный голос, и Озай падает ниц. Он всегда благоговел перед отцом, поклонялся ему, мечтал заслужить хоть каплю его одобрения — и никогда не мог этого достичь. Возможно, сейчас получится? Он ведь готов сделать что угодно, лишь бы Азулон назначил преемником его. — Я допускаю это, — (как в это поверить! не слова, а музыка для ушей!). — Но чтобы заступить на место Айро, ты должен пережить то же, что и он. Покажи, на что готов ради трона. Убей своего первенца, и можешь считать себя наследником. Озай склоняется так низко, что касается пола лбом. Он даже не чувствует, как холодны плиты, и как плохо вымели их, и что между щелями гранита затесались комочки грязи. Он не думает об этом, не думает ни о чем в мире, и только одна мысль, как дождевые капли по крыше, стучит и стучит в голове, одуряя. Оказывается. Оказывается. Оказывается. Если удачно сложатся обстоятельства — даже дети годятся на что-нибудь.