Шрамы

      Тряпьё летит на землю. Что-то более-менее ценное в одну сторону, неизбежно испорченное или бесполезное — в другую. Перебирая в руках все разбросанные пожитки и внимательно их рассматривая на наличие дефектов, Табрис без лишних размышлений откидывает в сторону мусора то, что не годно даже для продажи, и возвращает на место всё остальное. Железные подвески, не поддающиеся рунам, простая одежда, помотанные жизнью доспехи… На мгновение девушка замирает. Она крутит в руках простецкое, лишённое всяких излишеств кольцо, отлитое из золотого лома, вдруг резко поднимается на одном колене и швыряет его намного дальше, чем любые другие вещи. Кольцо влетает в небольшой кустик, бесшумно соскользнув с его листьев, и исчезает в полумраке, никак о себе не напоминая.       Эльфийка вскакивает со своего места. Чувствуя, что дышать становится труднее, она втягивает в лёгкие воздух, но делает этим только хуже: вместо свежего воздуха, коим он был пару минут назад, в её нос вбивается запах гнили. Какой-то омерзительный парфюмный отдушек, сбившийся воедино с кровью и потом; головная боль, беспощадная и бьющая по рассудку, отдающая где-то в затылке и в висках, сердцебиение, застывшее где-то в горле, и боль. Нескончаемая боль, не похожая ни на какую иную, идущая от избитых в мясо костяшек пальцев, от согнутых в неестественном положении ног, от разодранного криками горла, в самую макушку, наполняя всё тело ненавистью, горечью, отравляя его и уничтожая в нём всё то, что принято считать признаком жизни. Табрис закрывает рот обеими руками, усиленно сдерживая тошноту, опускается на колени и закрывает глаза.       Ощущения притупились. В какой-то момент показалось, что любые воспоминания, рисующиеся в голове, не более чем игра подсознания. Могло ли оно присниться? Вполне могло. Ни единого напоминания о трагедии в эльфинаже, или как её прозвали денеримские зеваки, на эльфийке давным-давно не осталось. Шрамы того времени затянулись, учтиво уступив места для новых, и даже светлые линии вдоль запястий казались просто какими-то пигментными пятнами и не более, еле-еле выглядывавшими сквозь боевые ранения. Серьёзные и не очень, заросшие и совсем свежие, они покрывали открытые участки тела эльфийки. Какие-то продолжали зудеть, как бы напоминая о более насущных проблемах — о тех, кто очень жаждет нанести ей смертельный удар в данный момент. И не только ей, но и всем тем, чьи жизни Табрис нужно оберегать. Как ферелденке, как выходцу из эльфинажа, как Серой Стражнице. Завтра будет новый бой, новые сражения, и придёт время для новых шрамов, ссадин и синяков.       Но едва она открыла глаза, как в ушах встал собственный крик. Казалось, по глотке прошлись тесаком; он отдавался в висках, усиливая головную боль троекратно. Чёрная пелена покрыла взгляд, и мир начал казаться менее и менее реальным, столь же далёким и фальшивым, как и все воспоминания. Вдыхает спёртый воздух в перерыве между криками, и слышит смех. Не находит сил закричать снова, и, широко раскрыв глаза, пытаясь вглядеться в то, что происходит перед собственным носом, вслушивается: смех. Разговоры. Мерзкие голоса, мерзкие, от одного звучания которых хочется пробить себе барабанные перепонки, лишь бы не слышать, разражаются приступом хохота, обмениваясь оценивающими комментариями и советами, пробирая до ужаса ещё глубже, прокручиваясь снова и снова где-то на подкорке сознания, ломаясь и искажаясь, но не уходя и не становясь тише, наоборот — только громче и громче. И тут до слуха доносятся не только голоса: звуки. Осознавать их становится ещё страшнее. Снова крик.       Крик прерывается кашлем, жадными вдохами, но не кричать нельзя. Ни в коем случае нельзя. Нужно делать шум, нужно заставлять себя делать какой-то шум, чтобы не слышать ничего. Жмуриться, пока есть силы, чтобы ничего не видеть. Ничего не происходит, и это единственное, во что нужно верить. Но как же трудно верить, что ничего не происходит, когда твоё тело ломит от боли, ломят, из горла вырываются истошные крики. Если время реально, то как объяснить, что пережитое не уходит на задний план даже спустя столько времени? И до сих пор она способна чувствовать себя настолько беспомощной, бессильной, униженной и втоптанной в грязь, даже твёрдо стоя на ногах? Даже имея в ножнах отменные зачарованные клинки, от коих погибло несметное количество нежити, людей и погибнет ещё в будущем? Даже осознавая, что эти людьми мертвы, что она смогла защитить дорогого ей человека, что в родном эльфинаже в ней видят героиню, почему она так слаба перед собственными мыслями? Почему даже их не может проконтролировать?       Сбитое дыхание постепенно восстановилось, тёмная пелена воспоминаний сошла на нет. Больше Табрис не слышит даже эхо голосов этих людей. Немного ломит в бедре, но это не страшно. Быть может, ноет абсолютно иное ранение. Да, скорее всего, так оно и есть. Никто не прикоснётся к ней, не посмеет. Не сможет. Она в безопасности. И Шианни, которую удалось сберечь, тоже в безопасности — уж она-то за себя теперь постоит. Прошлое осталось в прошлом, и останется там же по мере течения времени, которое, в общем-то, вполне реально, признаёт это эльфийка или отрицает. Тихий шелест листьев и беззвучное сияние луны — единственные свидетели её минутной слабости. Можно забирать вещи и возвращаться в лагерь, отвлечься на лишённые глубокого смысла беседы у костра… С людьми, которые не причинят ей вреда. Людьми, которые видят в ней сильную женщину. Коей она, в общем-то, и является. Крайне важно помнить… Да, именно так.       Итак, эльфийка поднялась, отряхнулась и подошла к кустам, куда улетело злополучное кольцо, отлитое убитым женихом, абсолютно бесполезное, если сравнивать со всеми теми, которые она сохранила. И, тем не менее, Табрис надевает его на безымянный палец, не меняясь в лице, подхватывает сумку с вещами, и направляется в лагерь.       Мысли будущей героини теперь заняты совсем другим.       А шрамы продолжают затягиваться…