Первая половинка

      Ева никогда не забудет, как уютен и привычен был мирок их маленькой фермы за стенами Розы, за вратами Каранеса. Они выращивали вишни. Деревья образовывали маленький сад, где под тенистыми кронами она пряталась от яркого знойного солнца и училась читать. Их маленький одноэтажный домик почти полностью скрывался за стволами вишнёвых деревьев, что не разглядеть с дороги, и путники часто принимали их ферму за небольшой лесок. В этом было своё очарование.       Ева никогда не забудет, как её родители гордились, что когда-то давно, ещё до появления титанов, предки обоих были из богатой древней страны Германии. От них они унаследовали фамилию и внешность — светлые волосы и голубые глаза. Этот тип не был редок, но только в ней, по словам её отца, который был человеком учёным и начитанным, некогда немецкая кровь соединилась и дала «породу» — что-то волчье в чертах.       Ева никогда не забудет, как её отец частенько напевал старую песню:

«Бог поцеловал нашу Землю лишь раз, Именно в то место, где Германия сейчас*».

      Она была удачлива: то мелочь на дороге найдёт, то какая-нибудь бабушка запомнит милую девчушку на рынке и всем знакомым посоветует купить сладкой крупной вишни, то гроза случится именно тогда, когда Ева не хочет собирать урожай. Именно за это отец всегда и звал её ласково Герми (сокращая так название родины предков), вспоминая свой любимый мотив. Маменька всегда злилась на это, как, дескать, можно коверкать, во-первых, страну, а во-вторых, дочь имеет своё собственное имя, которое и красиво, и благородно. Но наедине дочка всегда хихикала с папой и радовалась своему прозвищу.       Ева никогда не забудет, как с атакой Шиганшины и падением Марии земли человечества значительно сократились, а поток беженцев хлынул в города Розы. Их семья приняла к себе двух сирот-двойняшек из разрушенного города, Луизу и Луиса. Девушка полюбила их как родных младших братика и сестрёнку, а родители даже дали им свою фамилию, несмотря на семейную гордость. Но вскоре стало ясно, что маленькая ферма не в состоянии прокормить пятерых человек.       По законам природы, если появляется выбор, кто должен выжить — родители или потомство — животные спасают взрослую особь. Потому что это стоит больших усилий — вырастить половозрелого самца или самку, которые смогут ещё продолжить род. А вот детёныши без родителей ещё не факт, что останутся в живых.       Люди — животные. И даже больше, люди — скот, который добровольно возвёл вокруг себя стены загона, ставшего скотобойней.       Поэтому отец с матерью решили выпихнуть четырнадцатилетнюю Еву из родного гнезда как балласт. Она хотела пойти работать в город, чтобы приносить в семью деньги, чтобы у Луизы и Луиса были сладости, была одежда, были книги. Но родители упёрлись — иди в Войска и никак иначе. Ей пришлось подчиниться.

* * *

      Ева помнит, как в 104-м Кадетском Корпусе над её фамилией, которой она втайне гордилась, смеялись и издевались. Что смешного в фамилии Кирш? Но нет, блядь, нашёлся какой-то засранец, судя по всему, ещё и на год младше её, у которого была похожая. Кирштайн. Из более чем трёхсот кадетов она не могла найти того самого. Девушка искала этого призрачного Кирштайна, ввязываясь из-за каждой шутки в драку, однако её саму же часто и били. Она уже ненавидела этого парня, серьёзно.       «Первая половинка Кирштайна».       «Тили-тили тесто, жених и невеста».       И это ещё самое безобидное из того, что она слышала. Самое обидное было в том, что дразнили только её. Конечно, никто не полезет на парня, который может дать сдачи, а может, разок уже и побил в ответ на противную шуточку. Она же ничего не могла сделать. Толпа сильнее её, свора собак всё равно побеждает волка.       Ева помнит, как спустя пару недель всё же столкнулась с тем, кого так упорно искала. Жан Кирштайн. Но всё вышло не так, как предполагалось. Волосы цвета её любимого кофе с молоком, яркие сияющие светло-карие глаза, симпатичное лицо. Блядь.       «А вот и встреча лошадиной морды и первой половинки», — донеслось со всех сторон, и, несмотря на запрет драк вне тренировок, плотное кольцо зрителей сомкнулось, предвкушая потасовку.       Конечно же, она не могла отступить от своих слов последних двух недель. Конечно же, она не могла отпустить его просто так. Конечно же, она не могла «разочаровать» этих людей, как бы не насрать ей было на их мнение — просто так они её бы не выпустили.       Конечно же, как всегда, Ева первая бросилась в атаку.       Конечно же, как почти всегда — её побили.       Ева помнит, как будучи одной из худших курсантов почти во всём (разве что полёты на трос-манёврах были её единственной радостью, но и здесь ей было далеко до Микасы Аккерман или того же блядского Кирштайна), она была тем самым пограничным рубежом, после которого всегда возвращали «в мир» пачками. Ребята верили в новую примету, что если окажешься ниже Кирш в списке кадетов, жди скорого отправления домой, а тренеры шутили, что «стабильность — признак мастерства». Только вот мастерство её было откровенно хуёвое.       Ева помнит, как часто задумывалась о том, почему она, безразличная к другим людям после предательства родителей, словно очнулась от долгого сна, увидев Жана в первый раз. Это было как глоток свежего воздуха, как самый желанный подарок в день сбора урожая, как встреча, обещанная небесами. Нелюдимая Ева Кирш влюбилась с первого взгляда. Кто бы мог подумать. Она скрывала, но всегда незаметно наблюдала и внутренне поддерживала.       «Лошадиная морда», — говорили все про Кирштайна.       «Моя любимая лошадиная морда», — думала про себя девушка, слабо улыбаясь.       Жан хотел пойти в Военную полицию и поэтому рвал жопу, чтобы войти в десятку лучших. Ева хотела молча следовать за возлюбленным, но понимала, что ей это не светит. Кирш решила поступить в Гарнизон, вернуться в родной Каранес и, возможно, покупать Луизе и Луису сладости, как она и хотела раньше.       Но как говорила старинная немецкая пословица, «человек предполагает, а Бог располагает».       Когда их Корпус был в Тросте, произошло повторное нападение Колоссального и разрушение внешней стены. Пришлось быстро готовиться показывать на практике, чему научились кадеты. Небольшой отряд вместе с Евой помогал эвакуировать людей и уничтожил двух титанов — трёх- и пятиметрового. Невелика заслуга, но зато половина людей остались живы.       Ужасные смерти. Нелепые, жестокие и кровавые. Она видела множество растерзанных тел. Пропорционально с ненавистью к титанам рос и страх. Немой ужас, что в любую секунду следующей может стать она сама, что хвалёная удача подведёт именно в такой ответственный момент, что это будет не мгновенной смертью, а мучительно больной и долгой.       Сможет ли она принести пользу человечеству хотя бы своей смертью или просто сгинет, а никто о ней и не вспомнит?       Потом было долгое и сложное заманивание титанов в угол, успешное окончание миссии Эрена Йегера, но Еве не было дела, кто он там. Ей бы свою жизнь сохранить, да чтобы Жан цел остался, а остальные по важности для неё были где-то между яркостью зелени травы и количеством хлеба на обед. Но они выжили.       Ева помнит, как потом приехал Эрвин Смит. Красивый мужчина, истинный лидер, прекрасный оратор. И он не стал врать новобранцам: смертность в вылазках за стену — треть отряда, для вчерашних кадетов пережить первую экспедицию — сравни чуду, а гарантии успешности их операции попросту нет.       Страшно, чертовски, блядь, страшно. Ева никогда больше в жизни не хотела бы видеть титанов. Но Жан не уходит. Решил податься в Разведкорпус? Если она может за ним последовать, она пойдёт. Даже если на десерт этим чудищам.       Слёзы ужаса текут по щекам, но пока Кирштайн неподвижен, не шелохнётся и его «первая половинка». Почему-то именно сейчас от этой мысли Еве хочется громко рассмеяться. Она убеждает себя, что она идёт в Крылья Свободы, потому что не хочет возвращаться к предавшим её родителям; потому что она не собирается просто прозябать на стене и вечно полировать пушки, получая за это бесполезное занятие незаслуженное жалованье и уважение жителей города; потому что она не просто так была в Кадетском Корпусе и кое-что да умеет; потому что у неё больше нет идей, чем заняться в жизни. Куда ей ещё податься? Терять-то нечего. Своя жизнь несильно дорога.       Поэтому Ева Кирш, папина Герми и мамина Вишенка, идёт, как привязанная, «первой половинкой» за Жаном Кирштайном на верную смерть. За человеком, которого она безумно любит, человеком, который едва ли обращал на неё внимание после первой драки.       «Как романтично», скажет кто-то.       «Слабоумие и отвага», ответит сама Ева. Такой безрассудной хуйни она ещё в своей жизни не делала.

* * *

      — Уже вернулись. Так быстро.       — Что-то их меньше стало.       — Опять ничего не добились.       — И на что только уходят наши налоги?       Недовольные голоса народа слышны со всех сторон. 57-я экспедиция за стены провалена, они не достигли дома Йегеров в Шиганшине. Левая рука, раненная, безвольно висит по боку, осложняя управление лошадью. Зато Жан жив и здоров. С ним она готова поделиться собственной удачей.       Но осуждающие фразы, ядом выплёвываемые и тяжелыми камнями кидаемые в разведчиков, не помогают.       Блядь, они хоть представляют, как тяжело атаковать этих сраных титанов, понимая, что одно их неожиданное движение или не рассчитанное твоё и всё — хлоп! — и нет больше разведчика. Как комара, блядь, раздавят! А ведь у него были мысли, чувства, мечты, семья, жизнь, в конце концов, была!       Это такой ужас, это постоянный страх за себя, за жизни своих товарищей, и ни-ху-я с этим не сделать. Это до рези в глазах всматриваться в горизонт, чтобы не пропустить стремительно растущую точку приближающегося титана. Все налоги мира, блядь, не смогут оплатить этот панический страх и жуткое, неконтролируемое желание убраться за стены, эту боязнь любого шороха, это маниакальное желание сжимать лезвия УПМ как можно крепче, когда понимаешь это, лишь переставая чувствовать неестественно сильно сжатые кулаки. Это состояние безнадёжности не передать, когда ты лицом к лицу сталкиваешься с этим пиздецом, другого слова не подобрать, раз за разом, но менее страшно не становится. Ты просто каждый раз понимаешь, что либо ты, либо тебя. Только вот разведчики устают, а титаны приходят пачками. И поэтому этот ужас теперь отныне и впредь с тобой навсегда.       Когда видишь титана, в глазах которого нет ненависти, нет осознанности, а есть лишь тупое желание убивать; когда лошадь, пронизанная животным ужасом, несёт так, что остаётся лишь молиться, чтобы не вылететь из седла; когда пятками не подшпориваешь животное, а наоборот, стараешься хотя бы так держаться крепче… Тогда понимаешь, почему только самые отбитые идут в Разведкорпус. Потому что нужно быть ёбнутым на всю голову, чтобы добровольно подписаться на это.       А потом зелёные новобранцы, как Ева и Жан, возвращаются за стены, чтобы жители, не видавшие ничего страшнее мизерного повышения цен и очереди к бакалейщику, поливали их грязью и говорили, как бесполезна работа Разведкорпуса.       И это разочарование не заглушить ничем. Они все жопы рвут, жизни отдают, даже если знают, что это напрасно, но для того, чтобы не подпускать титанов к стенам, к людям, а они думают только о налогах. Блядь!       И ей хочется кричать на них, доказывать, что это было не зря, что они просто не представляют, с чем вчерашним кадетам, да и опытным разведчикам пришлось столкнуться, хочется разукрасить пару лиц или нашинковать кого-нибудь в салат за правое дело.       Но потом она видит, что её любимая лошадиная морда жива и здорова, знакомые лица из Кадетского Корпуса всё ещё мелькают в строю Крыльев Свободы, а командир Эрвин спокоен и холоден в своей непоколебимой уверенности. И Ева выдыхает, внутренне успокаиваясь.       — Мы ещё вам всем докажем! — сквозь сжатые зубы цедит Кирш, пришпоривая своего вороного Шварца.