голод

Длинные, тонкие пальцы ловко прокручивали вокруг себя небольшой коричневый коробок, который то и дело вальяжно падал с шуршанием задорным на открыто поставленную ладонь ровно в тот момент секундного отсчёта, чтобы ни больше, ни меньше — по середине и дном. Спички в коробке этом, отдаленно напоминающем нерадиво детьми разрисованное папье-маше, только звуком давали знать о себе, но стоило их достать, как каждая из них, будучи идеальной в своем исполнении, лежала линейно ровно. Себастьян довольно улыбался: порядок всегда был его слабой стороной. Каждая вещь, будучи то элегантно выструженная спичка или несчастный человек, имела в этом мире своё определённое место. И до тех самых пор, пока она занимала его — вокруг царствовал порядок. Но что же заставляло вещи эти покидать свои места, устраивая дисбаланс? Достав одну выпавшую между пальцами тонкую спичку, Михаэлис ловко воплотил её в слабый огонь, только-только вышедшего из мира сна и покоя. Дерево горело, разлезаясь на чёрную смоль, опадая аккуратным пеплом на светлых перчатках; сила огня, будучи некогда подвластной только сере на головке спички, пожирала её полностью, выходя за рамки предназначенного огню места. Голод. Себастьян понял одну очень простую истину ещё тысячи лет назад, будучи полностью ею поражённым в пору своей неопытности: голод правит миром, будь то Нижний, Верхний или Средний, этому явлению откровенно плевать — Голод царствовал односторонне и безоговорочно, держа в своих руках каждое живое и неживое. Демон не приписывал себя ни к первому, ни ко второму, однако с каждым прожитым десятилетием ощущал, как костлявые руки сжимаются вокруг шеи, вынуждая всё чаще выходить в мир так ненавистных ему людей, ища контракты. Ища пропитание. Такое высшее существо — низшее в своём прекрасном — с такими примитивными желаниями — мерзко и недостойно, но на руке — горящий алым знак, прожигающий бледную кожу стремительно и бесповоротно: контрактер, чей знак размещён на лодыжке, дабы не портить сильно тело «неуместным орнаментом», приказал достать бумаги еще три часа назад по человеческим меркам, однако душа его, подобна спичке в руках, увядает и блекнет с каждым днём, теряя не столько вкус, как мощь и силу, способную подживить и затмить голод связанного. Разорвать контракт, лишив себя последней магической возможности? Абсурд, ведь тогда Михаэлис только в минусе. Но имел ли смысл продолжать контракт этот выполнять? развернувшись на каблуках в сторону поместья, демон резко затормозил, подобно статуе останавливаясь в переулке. Ясный, лёгкий, но безумно тяжёлый в то же время аромат вихрем окутал напряжённые плечи, разворачивая плавно, словно играючи голову рогатого в сторону источника. Печать на руке предупреждающе загорелась, запекла, прожигая белый атлас насквозь, но тот лишь спрятал её за спину, делая шаг к небольшой фигуре около пёстрого, яркого прилавка, за стеклом которого равнодушно колыхались механические куклы, очевидно халтурно не попадая в ритм играющей с улицы музыки. Сейчас место Себастьяна — в далёком поместье за окраиной города, но что же заставляет вещи покидать свои места, устраивая дисбаланс? Остановившись за спиной невысокого юноши, трепетно улавливая приторный, манящий вкус непорочной души, Себастьян мельком увидел азартный блеск собственных глаз в отражении витрины, ответ на вопрос в которых алым пламенем вырисовывался на узкой радужке: «Голод.» Помнил ли Себастьян, как выглядела его спонтанно найденное пиршество? Едва ли. Только на затворках сознания где-нигде мелькали ясные, голубые глаза, чей цвет пронзительно исходил на иссиня-чёрный, словно тянулся послушно за уходящей душой. Этому человеческому детёнышу нужно было то всего-ничего — разноцветная кукла, состряпанная с изысканного зелёного шелка, кружева которого изумрудом вились вокруг ткани. Действительно красивая. И действительно бесполезная на фоне проданной души. Вкус упаивал, как самое выдержанное и дорогое кьянти, окутывал рассудок и тело, маня за собой в пучину сытости и Себастьян, будучи демоном ведомым самими инстинктами, доверчиво в неё упал, ощущая возврат потерянных ранее сил при расторжении контракта. Неудачник в виде статного мужчины был сам виноват: чем ближе печать к глазу, тем сильнее контроль над демоном, однако эта персона в нежелании слышать ничего про порчу кожи, поместила её на лодыжке, лишь позволив рогатому выбрать время и причину ухода. Вовремя уйти — тоже своего рода талант. И, держа в руках изнывающую непорочную душу ребёнка, демон всем нутром осознал, насколько же он талантлив сам по себе. А ещё, насколько же он свободен. Сам по себе. Жажда с лихвой утолилась, пополняя резервы и возобновляя силу, а это значило лишь одно: Голод, вездесуще нависающий над каждый живым и мёртвым, потерял свою власть над Себастьяном. Но надолго ли — вопрос неутолимо бегущего времени. Ведь что-то же заставляет вещи покидать свои места, устраивая дисбаланс?