только живи

Ярику больно. Ему в принципе сейчас почти всегда больно, он и сам не знает, как вообще в последнее держится, что не дает скатиться в бездну и просто забыться в темноте, отдавая себя ее спасительному забвению. Ярик — натянутая струна, напряженная и готовая лопнуть вот-вот. И прекрасно понимает ведь, что сам себя в эту ловушку загнал, сам дверцу клетки любезно захлопнул со своей стороны и.. все. И выходить вряд ли куда-то собирается. Да и не может он, на месте просто примагнитило, приклеило, заклинило на одном человеке, словно других не существует и не было никогда. Невозможно забыть, попросту не получается, память отказывается вырезать все взгляды и двусмысленности, только воскрешая их и будто назло каждый раз прокручивая перед мысленным взором. Он, кажется, любит. Настолько сильно, что каждый вздох причиняет лёгким адскую боль, ком в горле царапается колючками, мешает, но никуда не уходит, каждую попытку глотнуть кислорода превращая в самую настоящую пытку, достойную ада. Ярик дышит. Каждый раз втягивая воздух в тело, которое бы и отказалось от досадной потребности, да вот не может, и каждый раз вспоминает, — понимает — что Саше абсолютно все равно. Иначе не было бы так больно, иначе бы чужое тепло обжигало, согревая и помогая ком в горле растопить, выдрать и дышать свободно полной грудью, вдыхая влажный и ненадежный — совсем еще прохладный — весенний воздух. А чужие почти теплые улыбки стеклянной крошкой рассыпаются, хрустят на зубах колючим песком, до металлического привкуса во рту режут, когда нужно улыбаться в ответ. Ярик, — чертов трус и слабак — конечно, улыбается, потому что не может с ним по-другому. Солнечно и ярко так улыбается, как он умеет. Ярик дома пол часа оттирается в душе от прощальных объятий, пытаясь фантомные прикосновения чужих рук отодрать и забыть. Ревет, потому что ему обидно слишком сильно. Так до жути обидно от всей этой ситуации, что хочется себе из груди сердце голыми руками вырвать, внимания на боль совсем не обращая, к его ногам бросить и сказать "забирай, возьми, лишь бы так не болело, лишь бы больше не чувствовать этого всего, лишь бы тебя не нужно было так сильно, лишь бы не задыхаться". Но об этом никто не просит, об этом знают, — Ярик уверен, что знают — но это не нужно. И еще больнее от осознания того, что Яр готов буквально на что угодно, но это не нужно. Как и он в принципе для Саши, что-то такое лишнее, висящее обузой на шее и тянущее назад. Неприятно быть чем-то подобным для человека, который тебе дороже собственной жизни. На самом деле он действительно устал. Очень сильно устал от этого постоянного горения, ритуального сжигания себя каждый вечер и воскрешения из пепла на утро, ведь каждый раз его самого в этом процессе становится все меньше и меньше. Устал настолько сильно, что готов сделать что угодно, лишь бы это закончилось. Смотреть на Сашу без слез в глазах — достижение серьёзное, он ведь счастлив. За талию её обнимает и носом в рыжие волосы, а смех чужой Ярику в кошмарах снится и он просыпается от него снова и снова, такое ощущение, что попал в день сурка, где вынужден вечно страдать, наблюдая за счастливой парочкой. Ему самому от себя тошно, ведь Саше.. хорошо, да, с ней лучше определенно, но радоваться не получается, до болезненно сжатых кулаков. На ладонях остаются лунки-полумесяцы красные, настолько сильно ногти в кожу врезались, только Яр не может это контролировать. Почему она, а не я? Каждый раз задает себе один и тот же чертов вопрос, каждый раз находит на него тысячу и один ответ, каждый раз ненавидит себя за слабость и за то, что задал снова себе этот вопрос. Только разбить этот болезненный круг самокопания и втаптывания себя в грязь не может, мыслями очередной раз возвращаясь к "почему". И каждый раз пишет в заметки то, что хотел бы лично Саше в лицо сказать, так и не решаясь хотя бы часть желаемого высказать. "Снова о тебе думаю, это кошмарно сбивает. Вообще слишком часто думаю. Когда слушаю твое исполнение песен на повторе по десять раз, когда весь вечер их кручу на повторе, чтобы хоть как-то тебя рядом чувствовать". "Господи, как я ужасно хочу тебе написать, но ты уже не онлайн, спать наверное пошел, но будить тебя не буду. Ты и так не отдыхаешь, блин, а с твоим графиком.. устаешь, наверное, жестко". "Всегда так не к месту думаю о тебе. Вспоминаю моменты, связанные с тобой. И черт возьми, я не плачу, это просто слезы. Ну почему. Почему с тобой все вот так? Ну могло бы быть все хотя бы немного лучше, а". "Саш, я тебя люблю. Нет, серьезно, люблю. Не смейся, пожалуйста, это не шутка, не как друга, я тебя люблю" "На самом деле я так боюсь, что не успею тебе этого сказать и что-то случится с тобой, жутко этого боюсь. Или что мы поругаемся, что я надоем тебе своими выкрутасами, что ты не захочешь больше терпеть, и конечно... Ты не ответишь мне взаимностью. Ты в принципе мне не ответишь, наверное. Я просто очень сильно тебя люблю, правда" "Ты таким уставшим выглядишь в последнее время. Синяки под глазами, да и вообще. Так переживаю за тебя, знал бы ты. Хочется заставить тебя спать не меньше восьми часов и отдохнуть. Хотя бы пару дней, потому что ты и так столько работаешь, любой человек бы уже не выдержал". "Саш, я опять весь день о тебе думаю. В голове крутится тоска и нежность, так плохо. Я правда стараюсь делать вид, что все хорошо, чтобы никто не переживал. Чтобы ты не переживал, нельзя ведь из-за меня. Только не получается. Не хочу прикидываться, эта фальшивая улыбка как кислотой лицо разъедает. Не хочу, не хочу, не хочу". "Я не хочу больше так жить". "Без тебя это все просто не имеет никакого смысла, понимаешь? Я понимаю. И не хочу. Лучше пусть закончится сейчас, я не вывожу, Саш, просто не вывожу". "Не надо мне говорить, что будут ещё другие, и без этого тошно. Пусть будут где-то в неопределенности, потом, когда-нибудь. Нахрен их вообще. Ты для меня центр этой гребанной вселенной. Весь мир в одной точке. Клином сходится свет, Саш. Знаешь же, как больно бывает. Ты так смотришь иногда, мне даже кажется, что знаешь и насквозь меня всего, как рентгеном". Свернуться калачом под одеялом, беззвучно плакать, задыхаясь, и кусать запястья до ярких синяков, которые еще несколько недель придется скрывать рукавами кофт и тоналкой пытаться замазать. Кричать на воздух, прижиматься к ледяной стене в ванной, потому что ноги просто не держат, сидеть по часу там просто так, не находя в себе сил банально встать. Ярику очень больно. Он старается вырвать из своей рассыпающейся на осколки души по кусочкам Сашу, его смех, слова, голос, его эстетичные руки и его самого, до невозможности и неприличия красивого. Он так внутри глубоко засел, в подкорке отпечатался и смотрит грустными глазами, словно за все извиняясь. Ярик не верит ему, ни на секунду. Поверит — обманется, а потом будет в тысячу раз больнее. Пытаться забыть Сашку.. это словно через мясо и кости вытаскивать душу, словно блевать своими внутренностями вперемешку с кровью, словно выжечь себе глаза, чтобы не видеть больше никогда, оглохнуть, чтобы не слышать, в принципе изолировать себя от него, не давать мыслям свернуть в воспоминания. Это невозможно сделать. Ярик даже серьезно какое-то время верит, что у него получится, скоро все будет хорошо, скоро боль отступит и больше не будет комом поперёк горла стоять, больше не будет душить слезами и нервным смехом, скоро он сможет вздохнуть с облегчением и всю эту темную, гадкую жижу из своего нутра вывести, чтоб ни капли не осталось обиды с тоской вперемешку. Больше не будет панических атак каждый чертов вечер, не будет ощущения, что ты задыхаешься, хотя все нормально, больше не будет пугающих снов, как Ярик стучится в крышку гроба и слышит только этот чертов смех. Больше не будет в принципе его самого, если сможет сломать себя. Своими же руками переломать каждую кость и измученной душе ещё больше принести страданий, пытаться достать из ран шипы роз и колючки кактусов, но каждый раз напарываться на проволку, торчащую из всех щелей, пытаться её вытянуть – резать пальцы до мяса, плакать и выть от солёных слез на открытые раны. Ярику страшно. Он не понимает, что вообще с ним происходит, после попытки переломать себя и выжечь чувства. Он не понимает, который сейчас час и не знает, где в принципе находится, он не помнит, когда он ел, что и где, с кем был. Какая разница? Звонит телефон, разрывается сообщениями. Нет смысла отвечать. Есть смысл что? Аптечка в руках, все таблетки разноцветным калейдоскопом подряд в ладонь, не запивая, царапая горло и глотая слезы, от которых в глазах все смазано, почти в последний момент умудриться Сашу набрать — я кажется сейчас сдохну и люблю тебя. Очнуться уже в больнице, с болящей головой, горлом и остальным телом, одному. А в палате потолок такой белый, что тошно даже, тянет блевать, хотя, блевать наверное не от этого. Ярику плохо и стыдно, ему не хотелось, чтобы его спасали, он закрывает глаза, когда слышит шаги в коридоре, он делает вид, что спит, когда к его кровати подходят. Он догадывается, кто именно. А потом чужой-родной голос раздаётся. — Пожалуйста, не умирай. Или мне.. придется тоже.