Исповедь Хранителя Времени

Табаки Македонский. Кличка, соответствующая фамилии царя Македонии из династии Аргеадов, выдающегося полководца, создателя мировой державы, распавшейся после его смерти. Взойдя на престол в возрасте 20 лет после гибели отца, то бишь, Филиппа II, подавил восстание фракийцев и заново подчинил Грецию. Человек, действительно заслуживающий уважения. Однако же, причина, по которой Красный Дракон удостоился данной клички, до сей поры так мне и не известна. Каким-то образом, я как последний лопух проморгал этот момент. Я хотел было стать его Крестным. Какая-никакая, а особая связь между Крестными и их подопечными существует. Хоть я и являюсь живым примером, готовым опровергнуть свое же утверждение, так как я плевать хотел на всех несчастных, удостоившихся получению клички с моей стороны, в данной ситуации мне до жути хотелось стать Крестным. Ведь не абы кого. А Красного Дракона. Чем же сей юноша заслужил мое столь пристальное внимание к своей персоне? На вопрос я отвечать не намерен. А что, если я не отвечаю на некоторые из многочисленных утомительных вопросов нашего дитя Курильщика, то и на свой собственный вопрос тоже имею право не ответить. В конце концов, я ведь не знаю ответа. Странно. Я не знаю ответа. До чего непривычно произносить эти слова про себя. Так еще и всерьез. -Табаки,- мягкий, спокойный, не в чем не обвиняющий и не озлобленный голос, каким может произносить мое единственное и неповторимое в своем роде имя он и только он,- ты промок до последней нитки. Давай поднимемся. Столь углубленная задумчивость даже не дала мне возможности полюбоваться послеобеденным дождем, ливнем стекающим с обставленного серыми ватными кусками облаков неба. А может и статься так, что я непреднамеренно заставил себя углубиться в думы настолько, чтобы не быть в состоянии самостоятельно опомниться от грез и вернуться в теплую, грязную, пыльную до одури спальню. Я без какого либо сопротивления позволяю Македонскому взяться за управление Мустанга и вести его в любом направлении, угодному Красному Дракону. -В этот раз ты совсем забылся,- Македонский, по ощущениям, смотрит на мою обмокшую макушку, и катит перед собой коляску. Миновал коридор первого этажа. -Действительно,- не соглашаться нету смысла, так как он, скорее всего, наблюдал из за стекол окна четвертой с самого моего появления во дворе,- да и ты как-то припозднился. Хоть я и не могу видеть выражения его лица, скорее всего оно отображает виноватый вид. Святые карасики, у меня и задней мысли не было заставлять его чувствовать вину! Ай, Табаки-Табаки, что ж ты делаешь… -И правильно сделал, что припозднился,- пытаюсь продолжить законченную мысль,- голова наконец помылась, теперь и в душ не надо! Тяжелый вздох. Будучи экспертом в области разделения по видам вздохов, могу с уверенностью сказать, что этот принадлежит к подтипу "О, Боже". Македонский по другому вздыхать и не умеет. -Дурак ты…,- вот, опять, эта интонация. С которой может обращаться ко мне лишь он. Лишь Македонский. Только ему я это позволяю. Поговори со мной кто-то другой таким тоном, я бы устроил ему вечную жизнь в Изнанке Изнанки… -Зато какой дурак, самый дурачистый дурак на всем белом свете!,- он приглушенно смеется, и продолжает размеренно катить Мустанг вперед, уже совсем близко от четвертой. Приглушенный смех. Я единственная живая, да и не живая душа во всем Доме, для которой этот смех на вес золота. Коридор, что странно почти до жути, пуст. После обеда все разбежались по спальням, а кое-кто точно покатил играть в карты у Стервятника. После приглушенного смеха следует еще одно действие, настолько же ценное для меня, как Нанетта для Горбача, как дневник для Курильщика, как Сфинкс для Слепого: изуродованная, обкусанная до крови, черствая, с множеством заусениц рука мягко, с любовью треплет меня по промокшей, безмозглой голове. Македонский. Безмолвный. Среднего роста. Проблемная кожа. Странный. Меня всегда тянет на странное, как металлический мусор на магнит. Поэтому, должно быть, меня тянет на Македонского. На прекрасного своей неидеальной внешностью, на готового страдать ради облегчения чужой боли, на закованного в цепи Ангела, чей алый огонь в любую секунду готов вырваться наружу и сжечь всю окружающую его боль. Я знаю величайший секрет, который хранится в Доме. Я знаю секрет Красного Дракона. Македонский Я очень примитивный человек. Именно поэтому я привязался к первому же встречному, которого увидел в Доме. Но будь Табаки хоть вторым, хоть десятым встречным, я бы, с великой вероятностью, к нему привязался. Табаки. Первый, кто мне улыбнулся в этом неулыбчивом месте. Первый, кто заговорил со мной не как с осточертевшим отроком, не как с возвышенным до границ возможностей человеческого восприятия божеством, не как с лишней, поломанной декорацией. Он первый, кто заговорил со мной, как с человеком. Как с другом. Просто, непринужденно, как будто мы несколько лет были соседями напротив, как будто это в порядке вещей. Табаки, который первый понял, первый увидел Красного Дракона. Табаки, который одним только взглядом дал мне понять, что он настрого запрещает мне "творить чудеса". Но я ослушался его запрета. Его и Сфинкса. И как всегда, мои хорошие намерения вышли кому-то боком. Если смерть можно так мягко завуалировать. Только Табаки понял, что я натворил. Я думал, он всем расскажет. Будет ненавидеть меня. Выгонит из комнаты, если не добьется моего отчисления. Сильнее всего устрашала мысль о ненависти Шакала. Я не мог с ней прожить и секунды, ноги это почувствовали, и направили остальное тело на крышу. Я правда думал, что это конец. Ведь он во мне разочаровался. Озлобился на меня. А это бесповоротный конец. Так я думал. Но он даже не кинул на меня хотя бы один косой взгляд. Не разу не прикинулся, что меня нет. Не подсыпал один из своих изощренных ядов мне в кофе. Не донес ничего ни воспитателям, ни даже кому-то из Стаи. От этого сперва было еще хуже. Было тошно. Как-будто он таким образом мучил меня, наказывал, мстил за Волка. Но это не было актом возмездия. Он все осмысливал. Я понял это слишком поздно. Слишком поздно для того, чтобы извиниться. Извиниться не за Волка, а за ужасные мысли о Шакале. Но он простил меня, за все. Ему даже не нужны были извинения. Как-будто он с самого моего появления в Доме знал, что я это сделаю. Что ослушаюсь его. Что поднимусь на крышу. Что буду убиваться. Что перестану, благодаря ему. Благодаря запаху темно-каштановых густых волос, затерявшимся среди смешанной гущи ароматов разнообразных спиртных напитков и сигарет. Благодаря яркому огоньку в старых, мудрых, но по детски резвых глазах, который можно заметить, только если специально искать. Благодаря позвякиванию неимоверного количества побрекушек, в виде бус, ожерелий, амулетов, браслетов, бьющихся друг о друга пуговиц, которые слишком плотно пришиты друг к другу, словно неустойчивая конструкция из кривых, несоответствующих нормальным размерам камней. Благодаря азарту, и одновременной нежности в голосе, почти незаметной, когда он произносит мою кличку. Табаки. Я знаю его секрет. Величайший секрет, хранящийся в Доме, который является секретом только для плохо смотрящих, не замечающих самого важного. Я знаю, что он Хранитель Времени. Табаки Я никогда не забуду тот круг, на котором впервые встретил Македонского. Кажется, это был мой третий или четвертый, хотя это было так давно, что я уже не уверен. Тогда я сильно удивился. Мне понадобилось немало времени, чтобы понять, чем было вызвано это удивление, хоть на первых кругах оно и было мне довольно таки свойственно. Тогда Красный Дракон был для меня нерешенной загадкой, а я до жути не люблю, когда подолгу не могу разгадать ее. Я постоянно катался за ним, глазел, как на необычный экспонат в музее живности. Его это, однако, нисколько не смущало. В первом нашем совместном круге мы оба были нерешенными ребусами друг для друга, но он решил мой слишком быстро. Я было испугался, что он, как и все, будет просить, умолять о шестеренке. Потом я понял, что был бы не против. Я бы тогда все сделал для Македонского. Впрочем, в этом аспекте я не изменился ни на йоту. Но он не просил. Не умолял. Даже не делал намеков. Ему это было просто-напросто не нужно. Вообще, Македонский единственное существо во всем Доме, над которым я не один круг ломал голову, кто же он: Ходок, Прыгун, или ни то и не другое? Остальные, узнав свою принадлежность к какой-либо группе, без промедления спешили разгалдеть об этом известии всему честному народу. А даже если и пытались держать это в секрете, постоянное непонимание всего и извечные вопросительные знаки во взглядах их выдавали. Но только с Македонским эта схема не работала. Любая схема, система, стереотип, суеверие - все это работает исключительно на обычных людей. А Македонский не был ни нормальным, ни, лично по моему мнению, человеком. Мы ни разу не заводили об этом разговор. Да, несомненно, мне было ужасно интересно. Но спросить я не осмеливался не разу. Больше всего я ненавижу круги, которые мне пришлось прожить без него. Самое тоскливое, самое блеклое, самое тягучее и нескончаемое время моей жизни. И, само собой, самое ужасное. Каждая секунда длилась как час, каждый час - как неделя, каждая неделя - как год, а год - как столетие. Я места себе не находил. Не было той ошеломляющей загадки, не было рыжей макушки, постоянно бегающей туда-сюда по комнате по всяким делам, портя мое периферическое зрение. Никто не забирал меня со двора, когда я промокал как курица. Никто не заворачивал меня в неуклюжий кокон из одеяла, не вздыхал в ответ на мои эксцентричные высказывания, не касался меня своими искусанными в кровь руками. Руками, каждое прикосновение которых запечатлено в моей памяти и отложено в отдельный секретный альбом. В альбом "Слабости Шакала". Я всем сердцем ненавидел эти круги. Бывало, что Македонский не появлялся несколько раз подряд. И каждый раз я прибегал к всевозможным и невозможным методам, дабы выудить из Наружности хоть толику известий об Ангеле. Порой и это не удавалось. Один раз я все же смог наткнуться на вырезку из газеты, в которой сообщалось о сумасшедших религиозных сектантах, причиной сумасшествия которых оказалась смерть их пассии, их божества, их непорочного Ангела. Меня тогда стошнило. И я разрыдался. Ведь я жил в мире, где Македонский, мой Македонский был мертв. Его не было в Наружности, в Изнанке, в Доме, или черт знает где еще. Он просто был мертв. Когда на следующем круге после этого, в один дождливый, прекрасный день я колесил по первому этажу, и вдалеке увидел неясное, красное пятно, переходящее в верхней части в огненно рыжий, я опять чуть не разрыдался. Кажется, я тогда его напугал, потому что чуть не набросился на бедного с удушающими объятиями. На том круге он был со мной довольно холоден, но это не имело значения. Ведь он был. Как бы много ненавистных мною кругов не было в моем списке, в нем есть неоспоримый победитель. Я называю этот круг "Падший Ангел". Я частенько даю кругам названия, чтобы память была в состоянии все распределить по полочкам. В самом ненавистном мною круге, я не смог его спасти. Я не смог уследить за алым пламенем, вырывающимся из всех его трещин, разрывающим его на мелкие лоскутки. В тот раз Македонский не успел схватиться за крышу. Это был первый раз, когда он вообще поднялся на крышу после убийства Волка. И первый раз стал единственным, когда его ничего не удержало. В это время я был занят попытками наладить взаимоотношения Сфинкса и Черного. Так как мне почему-то казалось, что с Македонским все в порядке, я решил взяться за разруливание конфликтов своих состайников, которые наблюдал неисчислимое количество раз. После этого я больше ни разу не лез в чужие отношения. Образ падшего Ангела, лежавшего на земле в луже собственной крови, моего Ангела, оставило нестираемый отпечаток в памяти. (Как будто) это я убил его. Табаки Последний День Сказок Еще один круг подходит к концу. Сегодня вечером должна быть последняя Ночь Сказок. Последняя ночь завуалированных откровений, признаний в любви, разбирания по камням старую вражду, попыток объяснить истину глупым детям, не верящим в "сказки", и исповедей. Уже ночью одни уедут на автобусе, других заберут на Ту Сторону, а остальные останутся до выпуска, после чего разойдутся, как в море корабли. И лишь мы со Стервятником исчезнем из этого бренного мира на веки вечные, хоть, с великой вероятностью, и попадем в разные новые бренные миры. И лишь Красный Дракон, исключение из исключений, загадка загадок, самая сказочная из всех сказок, которые мне доводилось читать, слышать, и наблюдать собственными глазами, улетит, Бог знает куда. Да кого я обманываю, даже Бог не знает о судьбе своего павшего стража. До сей поры, с незапамятных времен, я всегда был волком-одиночкой. Чужой среди своих. Месье Де Форж среди семейства Троекуровых. Мальчик у Христа на елке среди обычных прохожих. Список сравнений между любимым мной и бесконечным количеством персонажей разнообразной литературы, представляющих из себя таких же "белых ворон", как я, не имеет ни начала, ни конца. Я сам по себе живу, потом перехожу на следующий круг, один, без какого-либо сопровождения, даже без оруженосца. Бродячая собака, без хозяина, с вечно уходящими друзьями, и с новыми, казалось бы, почти идентичными. Я больше не хочу этого. Да, роль Хранителя Времени пожизненна, и я самопожертвенно обязан нести эту ношу, однако быть одинокой бродячей сукой я более не намерен. -Македонский,- с обыска вернулись только мы, в этот раз я преднамеренно не взял свой сорокалетний рюкзак, на зло себе же,- пошли со мной. Я резко развернул Мустанг, чьи колеса жалобно заскрежетали, спиной к окну, чтобы взглянуть прямо в глаза моему Красному Дракону, стоящему прямо передо мной с чашкой недопитого черного кофе в руках, который тот чуть не пролил от неожиданного обращения к себе. -Куда?,- бо-оже, прикидывается Курильщиком, знает же, как меня это выводит из себя. Но злость не вырывается наружу. Ее слишком сильно подавляет зеленовато-серый девтсвенный блеск в глазах из под падающей на лоб челки. -Мак,- сам удивляюсь жалостному обрывистому тону, как-будто он вовсе и не мой,- прошу. Перейди со мной. Застывшее выражение вопросительного ожидания на его веснушчатом лице даже не дрогнуло. До чего изощренная пытка. -Я устал,- даже не могу контролировать предательскую дрожь, пробивающую все установленные внутри барьеры от этой лицемерной эмоциональности,- я устал каждый раз ждать дождливого дня, наматывая бессчетные круги на первом этаже, и успокаивать свое придурошное сердце в ожидании увидеть тебя. Я не хочу снова чувствовать, как все внутри переворачивается с ног на голову, если ты так и не появишься. Прошу, хоть один единственный раз,- его худощавый силуэт размывается из за подступающих слез,- исполни просьбу Шакала. Пожалуйста… Господь. Как же я жалок. Увидь меня сейчас Лорд, плюнул бы в лицо и даже не стал бы тратить время на подбор нужных оскорбительных слов. -Эй-эй,- он садится на корточки, все еще держа пресловутую чашку в прикрытых рукавами кофты руках,- Табаки, не надо плакать. Я никуда от тебя не денусь,- даже этот мягкий, как подушка из под иголок голос не внушает доверия. Не может заставить меня поверить в сказанные им слова. -Откуда ты знаешь, что ты там будешь?,- я уже произношу слова взахлеб, и от стыда даже не могу взглянуть на него, так что как трус прячу глаза за рукавом жилета, попутно вытирая слезы. -Я просто знаю,- нет, не убеждающе,- я много чего знаю, Табаки. Произношение собственной клички окончательно меня добивает. Это последний раз, когда я наедине с этим Македонским. Больше такого случая фортуна не предоставит. -Зачем ты так со мной? -Потому что ты мой самый дурачистый дурак из всех. Разве нет? Твой. А чей же еще. Больше ничей. Македонский медленно убирает мою руку от лица своей. Последнее наше соприкосновение. Я еще не один раз почувствую жесткость кожи и обкусанные участки этих рук. Но как я могу быть уверенным, что в их прикосновение когда-либо еще будет вложена такая же любовь? -Ну, серьезно, хватит плакать. Тебе слезы не к лицу,- мне бы это спокойствие, с которым он безмятежно смотрит прямиком в мои зареванные глаза,- я правда не могу пойти с тобой. Прости, мой Хранитель. Да чтоб я провалился сквозь все слои через тонны магмы вместе с этим титулом Хранителя. Лучше б я просто умер с концами, зато с уверенностью, что погребен в той же земле, по которой ходит Македонский. Мой Македонский. Я поднимаю опухшие веки. Передо мной уже никакой не Македонский. Передо мной Красный Дракон во всей своей величественной красе. Его грязно-зеленые глаза нежно смотрят на меня, а теплое дыхание обжигает не просохшие после слез участки лица. Но я перетерплю. Ведь он показал себя настоящего, ради меня. Ведь он мой Красный Дракон. Всегда им был. И будет. Ведь я люблю своего Дракона.