Колыбельная для принцессы

Датчики движения сразу считывают любопытное. Девушка, которая предложила ГИДРЕ свою помощь с расшифровкой русских кодов, при высшем командовании держалась один в один как выпускницы Красной Комнаты. Прямая спина, уверенный и в меру наглый тон. Безупречность, абстрактное чувство превосходства — но не высокомерия; при этом деловой тон и явный профессионализм. Теперь она как будто сняла это всё вместе с чёрным костюмом. Входя в лабораторию доктора Золы в простой белой майке и мягких спортивных штанах, мнётся с ноги на ногу у кушетки. Собирает длинные тёмные волосы в низкий хвост — и ищет взглядом чёрно-зелёный экран, на который выводилось лицо Арнима. Возможно, стоит переписать интерфейс для таких случаев. Создать более современную визуальную оболочку. Но, во-первых, вокруг безумно много более интересных вещей, чем всякие косметические глупости; а во-вторых, отмечает Арним, для девушки взгляд в лицо собеседнику — скорее жест вежливости. Вероятно, выученной, а не привитой естественным образом. — Справитесь, Анна? — Да. Можно ли ждать другого ответа от той, что выросла — если верить ей на слово — в стенах Красной Комнаты? Было ли у творений советских программ ГИДРЫ что-то святое, кроме приказов? А ведь она слишком молода, чтобы в самом деле выйти из той академии. — Почему вы отказались от ассистентов? — Не хочу доверять свою голову людям, доктор Зола. Даже если это технический персонал и его участие ограничится лишь присутствием. Потому между вашим экспериментальным экстрактором и вмешательством штатных телепатов выбрала вас. — Я тоже в некотором роде человек, — напоминает он, и на экране мелькает добрая улыбка. — У вас есть выгодные отличия. Как и у меня. Она спокойно, не ёрзая, ложится на кушетку. Подсоединяет, следуя точным инструкциям Арнима, стандартные датчики электроэнцефалографа и ещё специальные, для экстракции, к вискам и центру лба. Закручивает широкую манжету на левом запястье, на зоне пульса. Закрывает глаза. Расслабляет мышцы без напоминаний. Приборы тут же начинают писать ровный пульс сильного здорового сердца; с деятельностью мозга всё не так однозначно. — Прежде чем мы начнём, — вежливо спрашивает Арним, — для протокола: ваше полное имя и фамилия? Короткий сбой. — Анна. У меня нет фамилии. Не было никогда. — Ваш возраст? — Двадцать пять полных лет. — Я увижу не только коды шифров, которые вы когда-либо учили или хотя бы раз видели, — поясняет Арним на всякий случай. — Мне будут доступны все ваши воспоминания. От самых свежих до детских. — Разрешаю доступ, — коротко отвечает Анна, будто ей не терпится. Будь Арним всё ещё человеком без «выгодных отличий», он бы вздохнул. Когда другие сотрудники, давшие согласие на испытание экстрактора памяти, давали разрешение на доступ к какой-то части сознания, они, бывало, юморили: мол, будут ли приходить смс-рассылки, если я поставлю галочку, что разрешаю? Эта русская, из плоти и крови, раскрывает всё своё сознание до дна — но остаётся спокойнее, чем присутствующий при этом Арним.

***

Крошечная съёмная квартира в Анкаре с видом не на тёплые моря — на подсвеченные небоскрёбы и толчею домишек у их подножия. Закат пунцово-красный, Анкара полыхает в нём. В квартире всё по-спартански, никаких дамских причуд. Только на тумбочке стоит потёртая музыкальная шкатулка. Продавленный диван, дешёвый неконтрастный телевизор, запахи соседской кухни: чёртово нездоровое питание, как они это жрут, сплошной жир и перец. На столе сохнет разложенный акваланг. Вещи уже почти собраны перед отъездом, осталось только убрать в багаж только его и шкатулку, да вот ещё домашние шорты и майку. Хочется куда-то, где есть нормальная ванная и нормальная, не вонючая, вода. А то она уже жалеет, что помыла голову: лучше бы пахла морем и пролившейся в это море кровью, чем каким-то дерьмом из-за проблем с канализацией. Анна хрустит хлебцами. Пьёт бутилированную холодную воду. Давится. На экране — Романова, кладёт руку на заокеанскую Библию, улыбается, как заокеанская же звезда. Гнев. Она даёт показания на открытом процессе. Рассказывает, как слила в сеть результаты десятков лет чужих трудов. Эти люди, в отличие от неё, никогда не были предателями. Правдивы ли были их убеждения, вопрос второстепенный — они были им верны. Пиковое значение гнева. Выход за красную черту. Предельная искренность. Стекло бутылки идёт трещинами в руке. — Хватит, — говорит Анна телевизору, — хватит поворачиваться спиной.

***

Квадроцикл выстилает по дюнам шлейф, как у платья принцессы. Золотистый в рассветных лучах. Длинные волосы развеваются, не запрятанные под чёрный шлем с острым козырьком. Её никто не догонит, да и гнаться, кажется, уже некому. Анна топит «газ». Квадроцикл почти взлетает — а она счастливо смеётся. Такие заказы, как сегодня — не самые любимые, но всегда здорово бодрят. Так, наверное, мальчишки прыгают с гаражей на «слабо»: Аня, конечно, не знает точно, Аня не общалась с мальчишками в детстве, но что-то об этом читала. Чистый азарт и адреналин, почти никаких умственных усилий. Никакого притворства. Прийти на военную базу, взять все чертежи, внаглую унести их в тубусе, положить всех, кто попытается помешать, и уйти. Непонятно, откуда взялся этот миф, что женщины боятся крови, они видят её чаще мужчин. Анна пришла, взяла, размазала по коридорам чужую кровь и чужие мозги, не скупясь на патроны, вышла без единой царапины — и летит в рассвет, наслаждаясь скоростью и пейзажем: бескрайнее песчаное море, золотящийся горизонт, никаких стен. А чьи были чертежи изначально и кому она их теперь везёт — неважно. Её интересуют только самосовершенствование, адреналин, прибыль да строчка в резюме Затворницы, как она себя называет. Вот только её уже никто не сможет нигде запереть. Наёмники не обязаны быть никому верны; её верности пока никто не достоин.

***

— Ты никогда не станешь Чёрной Вдовой, Аня. Без экзамена и инициации ею не стать. Проект давно в резерве. Красной Комнаты как таковой не существует. — Лжёшь. Дуло пистолета — у маминого лба. Анна не чувствует ничего, кроме страшной, всепоглощающей детской обиды, похожей на чёрную дыру. Будто она — лишь оболочка, под которой непрестанно идёт распад всего, что попадает внутрь. Всё разложено на простейшие составляющие, из которых Анна сама себя собирает, подбирает детальки, чтобы мимикрировать однажды под обычную девушку — а мать не помогала ей никогда. Только мешала. Родила себе обузу. Фарфоровую куколку. Берегла? Поиграла и забыла. Хотела привязать ту важную шишку? Хотела своего продолжения? — Чем ты только думала, когда решила меня родить? Вопрос, который Анна хотела задать столько лет, не приносит ни облегчения, ни ответа. Мать — эта сухопарая пародия на английскую леди, собранная по краденым чертежам на советском заводе, — впервые на памяти Анны смеётся до слёз. — Я рожала для себя. Не для тебя. Чего бы я ни хотела этим добиться, у меня не вышло. — Я больше не слабая. Я сильнее всех твоих девочек вместе взятых. Я быстрее всех выучилась у тебя! Всем боевым искусствам. Стрельбе. Что мне, станцевать для тебя, мама? — Я научила тебя лишь потому, что ты меня заставила. — Значит, я стала достаточто сильной, чтобы заставить? А мама всё смеётся, смеётся над ней и смотрит так, чтобы Анна точно читала в глазах: «Нет, не сильнее других». Нельзя ткнуть пистолетом ей в лоб снова и закричать: «Да люби меня уже, люби, я всё для этого сделала». А нажать на спусковой крючок — можно.

***

Сутки её выкручивает, рвёт и ломает, как не ломало с раннего детства. Будто под кожей разливается расплавленный металл, а лёгкие превращаются в мрамор на самом деле. Дышать нечем; жжёт каждую мышцу, каждый сосуд, каждый крохотный капилляр. Аня думает, что эта сыворотка, украденная из холодильника — просрочена. Что в Красной Комнате хранят удачный формально, но не испытанный на людях образец, она знала твёрдо и давно. Вот только не решалась забрать испробовать: нужен был или стимул, или подростковый кризис, наверное. Это совпало. Месяц назад пришли вести из Будапешта: драгоценная Наташа сбежала с американским агентом. Академия — нет, Анин замок, её крепость, всё её королевство — наполнилась людьми в костюмах. Комиссии никогда не приезжали ни к чему хорошему; и действительно, коридоры теперь пусты. Нет ни одной маминой девочки — есть только Аня. Призрак. Затворница. Но это не заставило маму обратить на неё внимание. Конечно, думала Аня, стоя в ванной комнате с холодным шприцем в руке. Пристраивая его к руке, как нарисовано в книжках. Конечно, мама её не любит: мама воспитывает только девочек из мрамора, а Аня — хрупкая, нездоровая, фарфоровая. И тогда стало всё равно: умрёт она от этой сыворотки или станет прочнее — больше никогда не будет страдать в любом случае. Но больно так, что выгорает всё хрупкое, нежизнеспособное и слишком человеческое. Ненужное, как аппендикс. Если это конец, то слишком долгий, думает Аня, когда боль стихает и выходит не вытягиваться по струнке, напрягая все мышцы, а свернуться клубком на мокрой насквозь от пота кровати. Но она лежит так, лежит в пустой комнате, выкрашенной в синий, а потом в серо-голубой холодным зимним рассветом. Лежит и всё никак не умирает. И мама не заходит больше суток. Когда в ватные конечности возвращается сила, Аня встаёт, пошатываясь. Ковыляет в ванную, наступает на пустой шприц, и ей не больно. Кладёт руки на раковину, чтобы выпрямиться и посмотреть на себя в зеркало: руки как будто больше не худые, а лицо не бледное, и линия плеч не беспомощно-сутулая, не угловатая. Глаза только пустые какие-то, но это пройдёт. Аня давит в себе рвотный позыв. Гнётся над раковиной, как кошка, подавившаяся собственной шерстью. Может, теперь мама позволит ей завести кошку. Раковина, вывернутая из стены легчайшим усилием, падает на пол вместе с кусками кафеля. Разбивается, режет ноги, когда Аня испуганно отпрыгивает. Из стены бьёт фонтан, омывает кровь на Аниных ступнях; а боли Аня не чувствует.

***

— Вы мои девочки, — говорит мама другим. — Вы прочнее, чем мрамор. Гладит по спине Романову, поправляет осанку Беловой. Аня знает их всех; Аню никто не знает. Для остальных — она не больше, чем маленькое жалкое привидение, слишком слабое для драки, неинтересное и ничего не умеющее. Болеющее от каждого сквозняка. Да, Аня знает: сквозняк — страшная сила. И потому она больше не хочет быть мрамором, мрамором — как любит мама — ей не стать. Но она — уже сквозняк, способный проникнуть куда угодно, хоть под дверь, хоть в самую узкую щёлочку приоткрытого окна. Невидимый лёгкий ветерок знает все входы и выходы. Никому не нужный — значит ещё и незаметный. Аню не видят, когда она повторяет балетные движения, глядя сверху с лестниц над танцевальным залом, когда просто наблюдает оттуда, присев на корточки и обхватив ладонями резные дубовые балясины. Аню не видят, когда она проскальзывает в пустой мамин кабинет, в любые кладовые и лаборатории. Листая там книги и тетради со странными значками, рассматривая покрытые изнутри инеем камеры и разноцветные пузырьки в хранилищах, слушая чужие разговоры за стенами, Аня чувствует себя лучшей шпионкой, чем все ученицы. Их сюда взяли; Аня родилась здесь и никогда не выходила дальше высокой садовой ограды. Они — только солдаты. Аня — принцесса. Может, однажды она унаследует всё это. Словно сядет за шахматную доску и начнёт передвигать тонкие чёрные фигурки. Она не умеет драться. А узнать, что она умеет, мама и не пытается. А ведь она много, много читает, не только учебники — вообще всё, что находит в замке; это интересно, ей больше неоткуда знать, что там за стенами Красной Комнаты. А мир, говорят, огромный, и там есть такие места, где нет вообще никаких стен. Аня даже учит английский, говоря сама с собой вслух: вроде бы его понимают везде. И ещё у неё гораздо лучше выходит танцевать у себя в комнате — за закрытой дверью, под мамину музыкальную шкатулку, в которой кружится металлическая балеринка. Но больше всего Аня любит оказываться у дверей оперблока, когда туда везут кого-то из маминых девочек на инициацию. За белой дверью не происходит ничего хорошего: там воняет спиртом и антисептиком, и ещё йодом. Самый приятный запах там — кровь. Потому что не химический. И там всё время больно: Ане то вырывали косенькие молочные зубы, то вечно распухшие гланды и аденоиды, то вот разрезали живот — потому что аппендикс нужен людям только для того, чтобы воспалиться и заболеть. Когда на грохочущей каталке туда увозят лучшую из лучших, Наташу Романову — Аня улыбается ей вслед. А потом поднимается к себе — и танцует, танцует, пока хватает дыхания.

***

Романова — взрослая совсем. Её выпускают на задания — не в форменных платьях, вроде Аниных, только простых суконных, а в джинсах, свитерах, куртках с капюшонами, как на картинках в книгах и журналах. Романова коротко постригла волосы — как Аня — и похудела почти так же, заострилась вся. От неудач, шепчутся в академии. Романова, мол, недостаточно тверда, мешкает, когда нужно убивать. Это, наверное, потому, что Наташа не с рождения знала, что убивать — можно и нужно. Что это — искусство, которому Аня тоже хочет научиться. Но именно с Наташей Аня хочет дружить. Она понятия не имеет, как дружат, но читала об этом в книжках; там часто бывает, что дружат кто-то сильный и кто-то слабый. Они могли бы подружиться, пойти на задание вместе, это было бы приключение. И Аня подбадривала бы Наташу, чтобы та смогла убить вовремя и безупречно, а Наташа потом научила бы её убивать. Чего только стоит Ане, давно не говорившей вслух с живыми людьми — только с самой собой — собраться и подойти однажды к Наташе, уходящей в ночь. Сказать, комкая белую призрачную ткань ночной рубашки: — Я могу пойти с тобой. Наташа смотрит устало, зло. С презрением. Как мама. — Мамина дочка, — говорит Наташа. Сплёвывает на ковёр, совсем не как леди — ух, как это не понравилось бы маме, она бы сразу разочаровалась в своей любимице, — разворачивается к Ане спиной и уходит. Оставляет её одну в гулком тёмном коридоре.

***

У маленькой Ани всё время что-то болит и ей вечно что-то нельзя. Наверное, поэтому её не пускают к другим девочкам и не учат вместе с ними. Если бы только она не болела — ей можно было бы дружить с ними, они бы хотели дружить с ней. Кто-нибудь заплетал бы ей косы-колоски, как иногда Романова заплетает Беловой, будто они сестрички. Только для этого волосы бы пришлось отрастить, а мама велит стричь Аню коротко, чтобы не возиться. Волосы только за ухо завести и можно, до тонких плеч они не достают. Мама просто бережёт её. У Ани ведь лицо бледное, как у фарфоровой куколки, которая разбилась в прошлом году от неосторожной игры. Платья не такие, как у девочек — тёмные бархатные, со строгими воротничками из старого кружева ручной работы. Это классика, говорит иногда мама; ну, когда у неё есть время что-то сказать Ане. Такие платья воспитают в ней леди. Мама сама похожа на леди. И от неё сладко пахнет, тяжёлым, солидным ароматом: Magie Noir. Один такой пузырёк Аня разбила в маминой спальне — сама не знает, зачем, нарочно взяла и бросила о паркет, собрав все силы. То ли чтобы мама расстроилась, то ли чтобы хоть наругалась на Аню. Но теперь этот запах Аня чаще чувствует от ковра и паркета в маминой спальне, лёжа на нём, пока мама ведёт занятия у девочек. Просто мама почти не общается с Аней с тех пор, как её лихорадило в последний раз. Так, что потолок превращался в зыбкую мерцающую речную гладь, которую Аня раньше видела только издали, из окна. И колыбельных давно не поёт, так что пришлось умыкнуть шкатулку с балериной из её комнаты: там такая нежная мелодия, звон колокольчиков и капелек воды. Аня засыпает только под неё.

***

...Очень, очень глубоко лежит это. Даже выкрашено в другой оттенок: в северные окна её спальни, обычно серой, льётся розоватый тёплый свет. Аня не помнит. Думает, что не помнит. — Привёз из ГДР, — говорит низким голосом незнакомый мужчина в безупречном сером костюме, уже совсем седой, статный и спокойный. Ставит на стол шкатулку, открывает её — и Аня смотрит, сидя в кроватке и обнимая резные столбики, как танцует под звонкую мелодию маленькая блестящая балерина. — Любимой жене не довёз? — щурится Анина мама, немолодая, но ещё не иссохшая, не такая холодная. Мужчина молча подходит к кроватке. Гладит Аню по коротким тёмным волосам большой ладонью; на пальцах — мозоли от спускового крючка, какие-то шрамы. А потом этой же ладонью стискивает запястье мамы и уводит её в соседнюю комнату. Они ругаются там, кричат друг на друга — но детский слух поверх непонятных слов «развод», «твоя сука» и «партия» воспринимает нежный мелодичный перезвон, похожий на колыбельную. Балеринка кружится; Аня улыбается. А потом засыпает.

***

Арним не знает, зачем досматривает это до конца. Наверное, в надежде, что дочь директрисы Красной Комнаты и одного из самых влиятельных офицеров времён перестройки когда-нибудь держали на руках над важными документами. Её никогда не держали на руках — вот что узнаёт Арним. Он рассчитывал на осколки данных, разрозненные ключи — получил вместо этого целые страницы и плачущую девушку, свернувшуюся на койке, будто ей больно. Она сама не понимает, что мозг только что прогнал перед Арнимом всю её жизнь, лишь чувствует; она много чего не понимает, маленькая балерина, собранная из стального каркаса и фарфоровой крошки. У неё не только фамилии нет — вся её личность склеена из любимых книг, из чужих наблюдений, из фантазий. Как будто Аня на девяносто пять процентов состоит из профессиональных знаний, боевых искусств, любви к оружию и насилию — и ещё на пять из боли, ненависти, обиды. И ещё жгучего забытого желания: чтобы кто-нибудь спел ей колыбельную. Чтобы кто-нибудь с ней говорил. Чтобы кто-нибудь был её другом. — Мы подберём вам фамилию, Анна, — тихо обещает Арним, подключаясь к интернету. Он всемогущий, но всё ещё не «Шазам»: узкопрофильные программы — как узколобые люди, справляются идеально, но только с одной задачей. — Можем взять подходящую из какой-нибудь книги, которую вы любите. Она всхлипывает. — Аня, — просит она. — Вам можно меня так называть. — Хорошо, Аня. Отключите, пожалуйста, контакты, уже можно. ГИДРА благодарна вам за неоценимую помощь. Думаю, вопросов о дальнейшем сотрудничестве стоять не будет. Вы нужны нам. Не «такие люди, как вы». Аня всхлипывает, отцепляя сетку проводов. Педантично укладывает её на место, распутав. Собирается встать. — Вы можете отдохнуть здесь, — говорит Арним. — Ложитесь, Аня. Электронный замок на двери пищит: пусть её никто не побеспокоит. Из динамиков — капелька по капельке — льётся музыка, под которую привыкла кружиться балерина. Пусть Аня не знает немецкого, но важна ведь мелодия. И над снова свернувшейся клубком девушкой — убийцей, наёмницей, бесфамильной Затворницей — льётся хрипловатый, но мягкий цифровой голос Арнима. Грустный — но унимающий её слёзы. Засыпай, засыпай, засыпай. Ты зеваешь, пойдём, я тебя обниму. Я спою тебе ещё одну песню. Я так рад, что ты есть! Желаю тебе спокойной ночи. Мы увидимся, когда взойдёт солнце. Засыпай, засыпай, засыпай. Теперь спи. Мы любим тебя.