Снег в океане

«Я в глазах твоих видел снег в океане, Мы чужие с тобой и другими не станем. И пускай всё растает, течёт между пальцев. Я тебя отпускаю. И не возвращайся… » 11.11.2017 Нью-Йорк, США

Гости, пришедшие на свадебную церемонию, замирают в немом восхищении, когда два жениха, держась за руки, на дрожащих от волнения и некоего возбуждения ногах шагают к алтарю. Молодые люди смотрят вперёд уверенным взглядом, идут в одном темпе, не отставая друг от друга, и кажутся всем вокруг идеальной парой, ведь они будто были созданы Богом только друг для друга. Им остаётся сделать последний шаг для того, чтобы процесс их бракосочетания официально начался по-доброму улыбающимся священником. Но они тормозят. — Ты готов? — спрашивает Минхо предельно тихо, чтобы только Хёнджин его слышал. И Хвану не нужно озвучивать свой ответ, чтобы Минхо его понял: всё и так видно по его блестящим от волнения глазам. Ли мягко улыбается, кивает головой и тянет за собой парня, позволяя священнику начать. Их клятвы полны искренности, как и глаза, которые устремлены лишь друг на друга. Слух сосредоточен только на голосе любимого, а в голове счастливое: «Мой…». — Согласны ли вы… — Согласен. — Безусловно да. Долгожданный поцелуй, заигравший абсолютно новыми красками, тонет в громких аплодисментах гостей и их возгласах. Улыбка лезет на их лица сквозь поцелуй, но ни сколько не нарушая его. А в голове счастливое: «Мой муж».

22.11.2021 Берн, Швейцария

Хёнджин, приятно потянув мышцы и сладко зевнув, вытягивает руку в сторону. Ладонь беззаботно скользит по прохладной наволочке соседней подушки и спускается вниз, нащупывая, кажется, даже не тронутое одеяло. Он распахивает глаза в ту же секунду, слабо поморщившись от нагло заглядывающих в спальню лучей утреннего солнца, и поворачивает голову в бок. Вздыхает, когда видит, что соседняя часть постели в очередной раз не смята чужим телом. Хёнджин тянется к часам на прикроватной тумбочке, подмечает, что время приближается к девяти утра, и машинально втягивает носом воздух, надеясь почувствовать запах вкусного завтрака. И он отчётливо чувствует аромат банановых панкейков, смешанный с запахом долгожданного выходного дня. Хван Хёнджин в свои тридцать один — арт-директор в журнале «Harper's Bazaar». Торчать на работе днями и ночами, к счастью, не приходится, однако выходной для него — редкость. Но именно сегодня пришло время для этой редкости, и главный редактор журнала позволил ему отдохнуть. Идеальный выходной для Хёнджина начинается с долгого пробуждения в объятиях любимого человека, но, по всей видимости, Минхо решил иначе, раз исключил из утра мужа своё присутствие. Поэтому Хван уже не смелится назвать этот день идеальным. Хёнджин, шаркая мягкими тапочками, идёт точно на запах панкейков и, приближаясь к столовой, вновь втягивает воздух полной грудью. Как жаль, что даже этот шикарный аромат не делает утро лучше: Минхо нет и здесь. Он присаживается на стул и мягко улыбается, когда взгляд находит спешащего к нему мужчину. — Доброе утро, мистер Хван, — вежливо здоровается седовласый дворецкий. — Доброе утро, Штефан. Как ваша спина? — Ох, благодарю! Эта подушка, которую вы подарили мне — забыл название… — Подушка Мейрама, — помогает Хёнджин. — Точно! Вчера вечером я не хотел с неё вставать, — смеётся. — Настолько она облегчила боль в спине. — Я безумно рад, — Хёнджин искренне улыбается и бросает заинтересованный взгляд в сторону кухни, что не остаётся незамеченным дворецким. — Сейчас попрошу Килиана подать завтрак, — спешит отчитаться мужчина, но Хван останавливает его жестом руки. — Я бы хотел сначала дождаться Минхо. Он же в своём кабинете? Штефан тушуется, завидев, как хмурится Хёнджин. Он смотрит в сторону коридора, будто надеясь, что там кто-то (Ли Минхо желательно) да появится, но, никого не увидев, вздыхает. — К сожалению, мистер Ли не появлялся в доме со вчерашнего утра. Нарастающее напряжение чувствует, кажется, даже Килиан, прячущийся на кухне за стеной. — Может быть вы уже спали, когда он вернулся с работы? — не теряет надежды Хёнджин, но дворецкий машет головой в отрицание, огорчённо поджав губы. — Я действительно мог спать, мистер Хван, однако сегодня утром я узнавал об этом у начальника охраны — он не видел, чтобы мистер Ли возвращался домой. Хёнджин на это лишь усмехается, пытаясь подобной реакцией скрыть то, что творится на самом деле. А внутри, если приглядеться, всё горит огнём. Алые языки пламени обнимают рвано бьющееся сердце, обжигают до боли, оставляя после себя обугленные чёрные полосы. Хёнджин сжимает руки в кулаки, чувствуя, как ногти резко впиваются в кожу, и выдыхает, прикрыв глаза. Сложно, но он должен успокоиться — потому разжимает ладони и укладывает их на стол. Губы вновь трогает мягкая улыбка, а глаза с коснувшейся их грустью обращаются к дворецкому. — Тогда позавтракаю без него. Хёнджину тяжело, в грудной полости всё невыносимо сдавлено до того, что дышать невозможно. Он, признаться, устал от такой жизни. Не помня, когда именно начал завтракать и ужинать без Минхо, он прекрасно осознаёт, что продолжается это достаточно долго для того, чтобы на всё это разозлиться. До чёртиков обидно, что человек, давший клятву у алтаря почти четыре года назад, теперь отстранён и холоден с ним, Хёнджином. Всему виной работа, и это всем хорошо известно. Только легче ли от этого? Ли Минхо тридцать пять лет, он является одним из главных партнёров крупного строительного холдинга Швейцарии. Эта работа отнимает у него не только специально выделенное для неё время, но ещё и свободное, предназначенное для заслуженного отдыха. Когда в компанию поступают серьёзные заказы от важных людей, Минхо будто забывает о существовании своего дома, где его ждёт муж, и отдаёт предпочтение не удобной кровати, а креслу в собственном кабинете. Хёнджина это бесит: он так и не смог привыкнуть к подобному устрою жизни. Точнее раньше всё было иначе: он хотя бы знал о задержках на работе Ли, был всегда предупреждён об опозданиях и долгих отсутствиях, Минхо перед ним извинялся. Сейчас же они будто просто соседи, не обязанные отчитываться друг перед другом. Хёнджин и не обязывает — он просто волнуется за Ли и их отношения. Неужели так трудно позвонить и предупредить? Когда Килиан с немного сонной улыбкой на лице подносит Хёнджину завтрак, тот улыбается в ответ, однако чувствует, что аппетита будто бы и не существовало, а живот не урчал предательски некоторое время назад. И именно в этот момент на пороге столовой появляется он. Одет как с иголочки, свеж и бодр — так и не скажешь, что всю ночь провёл в офисе за бумажками. Хёнджину незачем скрывать: он давно подозревает Ли в изменах. Правда, тему эту с ним никогда не поднимал. — Доброе утро, — улыбаясь, произносит Минхо и делает несколько шагов в сторону Хёнджина, склоняясь над ним и легко целуя в скулу. — Что у нас на завтрак? Минхо втягивает носом запах еды и, аккуратно садясь напротив Хёнджина, обращается к повару: — Не заставляй меня ждать. Хёнджин на это усмехается, тут же привлекая к себе внимание мужа. — Что тебя рассмешило, жизнь моя? — Минхо, закатав рукава белой рубашки, ставит локти на стол, упираясь подбородком в сплетённые пальцы. У него тёплый взгляд, мягкая любовная улыбка на губах и ни капли напряжения. Чего не скажешь о колючем Хёнджине. — Забавно то, что ты просишь Килиана не заставлять тебя ждать, хотя заставил ждать меня, — спокойно, но с явной обидой в голосе отвечает Хёнджин. Ли вздыхает: — Хёнджин, мне жаль, что так вышло. Нам нужно было сдать сложный заказ сегодня утром, поэтому я проторчал на работе. — Ах, и не было времени даже позвонить? — Хёнджин строит удивлённо огорчённое лицо, на что Минхо закатывает глаза. — Я действительно забегался, милый. — Или, может, рядом был кто-то, перед кем неудобно звонить своему мужу, — тихо, бурча себе под нос, хмыкает Хван, и Минхо хмурится, заметно напрягаясь. — Что ты несёшь? — Ничего, — отмахивается, поднимаясь со стула. — Спасибо за завтрак, Килиан. Как жаль, что мой аппетит пропал, и я не смог попробовать эту вкуснятину. Хёнджин покидает столовую, молча оставляя в ней Минхо одного.

* * *

После завтрака в одиночестве Минхо решил засесть в своём кабинете. Работы на сегодня не было (что удивительно), но показываться сейчас на глаза Хёнджину не просто не хочется — это крайне опасно для жизни. Он не помнит, когда в последний раз вот так прятался от своего же мужа, но, кажется, другого выхода нет: Хван его объяснения всё равно слушать не станет, Минхо это знает. В последнее время они вообще почему-то друг друга не слушают и не слышат, будто оба тугоухие на оба уха. И слепые на оба глаза: не видят, что их отношения рушатся. Минхо всегда пытается сглаживать углы, но и сам прекрасно понимает, что вновь и вновь делает то, из-за чего так сильно злится Хёнджин. По-другому почему-то не выходит, хотя он старается. Так же, как и Хван раньше изо всех сил старался входить в его положение, забивая на свои же чувства, пока не устал от этого. Им друг с другом очень тяжело, но есть проблема посерьёзнее: друг без друга им ещё тяжелее. В кабинете раздаётся глухой стук в дверь, и Минхо без замедления произносит привычное: «Войдите». На пороге комнаты появляется невысокая блондинка, держит в руках голубую тряпку и бутылёк с жидкостью такого же цвета. Ли выгибает бровь, смотря на неё. Он не помнит, чтобы горничные убирались в кабинете в его присутствии: обычно за всем этим следит дворецкий. — В чём дело? — Минхо хмурится, а та крутит головой по сторонам, жадно хватая ртом воздух — видимо, волнуется. — Лара? — А, да, мистер Ли, извините, — прочищает горло. — Решила узнать, достаточно ли чистые в кабинете окна. — Достаточно. — Хорошо! Всего доброго, мистер Ли. — Стоять. Девушка моментально замирает на одном месте, а Ли, медленно встав со своего места, размеренно шагает к ней, сунув руки в карманы брюк (ещё даже не успел переодеться в домашнее). Проверить, достаточно ли чистые окна? Ей стоило придумать что-то более правдоподобное. — Рассказывай, зачем пришла, — Минхо вскидывает подбородок, смотрит свысока и давит этим своим властным взглядом начальника. Хотя бы по этой причине домработники не спешат оставаться с ним наедине. А тут, видите ли, пришла об окнах позаботиться. Горничная с явным проигрышем вздыхает. — Я не могу вам сказать: я обещала. — Кому? — Не могу сказать. — Что за детский сад? — прыскает Минхо, уже обо всём догадавшись. — Это Хёнджин попросил тебя зайти ко мне? — Только, пожалуйста, не рассказывайте мистеру Хвану! Да, мистера Хвана тоже лучше не злить, Минхо это знает. — Можешь идти. Ли грубо трёт пальцами лоб, гневно выдыхая. Хёнджин послал к нему горничную, дабы убедиться в том, что он в доме, а не ушёл куда-то. Или же к кому-то. Минхо это ясно как день, но даже, пойдя прямо сейчас к нему, чтобы в очередной раз оправдаться, он потерпит поражение. Когда Хёнджин зол, бесполезно что-то доказывать. Но недоверие мужа начинает приносить неистовую боль тем, что становится ещё более явным. Хёнджин до безумия ревнивый и упёртый, а ещё обидчивый до жути и ранимый. Так и выходит, что приносят они друг другу боль: один — пониженным вниманием, а другой — растущим недоверием. Когда Минхо решает отыскать Хёнджина для важного разговора, тот находится быстро: стоит в их спальне у окна, что-то в нём высматривая. Со спины он выглядит умиротворённо, но внутри у него кошки скребутся. Огромные львы царапают его душу своими мощными когтями — так Хёнджин описал бы это чувство, попроси его об этом. Минхо крадётся к нему этим самым львом, тихо ступая по паркету. На его лицо лезет тёплая улыбка, когда ладони смыкаются на широких плечах, а после, словно водопадом, стекают вниз по мужским рукам, не упуская ни одной выпирающей вены. Он на пару секунд задерживается кончиками пальцев на запястьях и проскальзывает к тонкой талии, наконец обхватив и прижав её обладателя ближе к себе. — Как дела, Шерлок? — шепчет Минхо на ухо, опаляя нежную кожу горячим дыханием, и оставляет лёгкий поцелуй на мочке. Хёнджин от таких манипуляций еле сдерживается, чтобы не выдохнуть рвано с глухим стоном. — А ты, стало быть, доктор Ватсон? — парирует Хёнджин. Конечно, он догадался, что Минхо узнал о его сговоре с горничной. Было бы сложно не узнать, и не потому, что Лара какая-нибудь болтушка (хотя это тоже сыграло не малую роль, Хёнджин уверен), а потому что это ну очень очевидно. — Ты ведь мог и сам ко мне зайти, жизнь моя, разве я не прав? Тебе можно даже без стука, — отшучивается, крепче прижимая мужчину к себе. Минхо удивлён, что Хёнджин не рыпается. — Я не хотел с тобой разговаривать. И не хочу до сих пор: я зол. — Однако разговариваешь, а значит, злость твоя не сильнее нашей любви. — Зато твоя работа сильнее всего, видимо, или с кем ты там проводишь ночи? Минхо замирает, хмурится до невозможности и убирает руки за спину, отходя от Хёнджина. Теперь зол не только Хван. — Значит, вот к чему мы пришли спустя четыре года семейной жизни, — злостно усмехается, обходя Хёнджина и вставая вплотную к широкому окну. — Довольно неожиданно и обидно, Хёнджин. — Обидно тебе или мне? Потому что, если ты говоришь о себе, я посмеюсь. — С каких пор ты начал сомневаться в моей верности? — пропуская хёнджинову дерзость, возмущается Минхо. Он бросает взгляд через плечо лишь для того, чтобы увидеть, как Хёнджин сжимает грозно челюсти, и продолжает: — Я никогда не давал тебе повода даже для обыкновенной ревности, а сейчас ты говоришь мне об измене. — Я же не из воздуха это взял. — А мне кажется, что именно из него. — Ещё скажи, что я себя накручиваю, и никаких проблем у нас нет, — усмехается. — Проблемы есть. С доверием уж точно. Хёнджин упирается взглядом в широкую спину Минхо, пытается просверлить дыру, чтобы тот отвлёкся от долбанного окна и обратил на него внимание. Не потому что безумно соскучился по его лицу (хотя и это тоже), а потому что хочется смотреть в его глаза, когда тот позволяет себе скидывать с себя вину и ответственность. — Вы только посмотрите, — с горьким смешком. — На работе — ответственный начальник, который принимает свои ошибки и отвечает за них. А здесь, со мной, переводит стрелки. — Я не стану сравнивать работу и наши отношения, Хёнджин. — Конечно не станешь, ведь ты и сам прекрасно знаешь, что, стоя на весах, твоя работа всегда меня перевешивает. Возможно, Хёнджин продолжил бы говорить, потому что чувство, сидящее внутри долгое время, разрослось до такой степени, что уже давит на глотку. Однако ему приходится замолчать, от неожиданности прикусив язык, когда на всю спальню раздаётся гулкий звук столкнувшейся со стеной ладони. Минхо не выдержал — ударил что есть мо́чи по гладкой поверхности стены из-за бурлящей злости, которая с новой силой потекла по венам, обжигая всё его тело изнутри. — Какого чёрта ты несёшь, а?! Ты знаешь, что на мне лежит огромная ответственность в этом холдинге; ты знаешь, что у меня полно дел. Но при этом я никогда — слышишь? — я никогда не ставил работу выше тебя! — Серьёзно? А я-то смотрю, почему ты в последнее время днями и ночами торчишь на своей работе. Оказывается, потому что ты никогда не ставил работу выше меня и тут вдруг решил поставить. Решил узнать, каково это, забыть о существовании мужа, да? — Не говори так. — А как я должен говорить, Минхо?! — Хёнджин срывается на крик, подойдя к Ли вплотную и смотря ему в глаза, но тот не смотрит — он всё крутит головой по сторонам, дабы не столкнуться с Хёнджином взглядами. — Мы завтракаем по отдельности, ужинаем по отдельности… Да мы спим по отдельности, потому что ты ночуешь на работе или же в своём кабинете. Наши выходные проходят так, будто… Хотя о чём я вообще говорю?! Твой выходной это лишний день, который ты можешь провести за бумажками. Тебе плевать на меня, признай ты уже это, чёрт бы тебя побрал! Хёнджин чувствует, как ком обжигает горло, а слёзы спешат брызнуть из глаз. Истерика рвётся наружу диким зверем. Ему хочется выть от того, насколько всё злит и обижает; хочется рвать и метать. И он мечет: рамку с их фото в пол. Минхо, отвлекаясь на разбившееся стекло, вздыхает. Он и сам себя еле сдерживает, чтобы что-нибудь не разбить. Хван валится пустым мешком на пол, откидываясь спиной на кровать. — Я устал, — безэмоционально хрипит Хёнджин. — Я очень устал. Минхо эти слова ранят намного сильнее, чем отлетевшее от рамки стекло подошву его ботинка, которым он наступает на осколки при выходе из спальни. Возвращается он ровно через пятнадцать минут, переодетый в тёплый спортивный костюм и с двумя походными рюкзаками в руках. Хёнджин сканирует взглядом брошенный на пол рюкзак и поднимает глаза на Ли. — Надень что-то удобное и тёплое. Всё остальное я взял, — сунув одну руку в карман спортивных штанов, Минхо подходит к окну. Явно для того, чтобы не смотреть Хвану в глаза: у того они красные от выступивших горячих слёз. Он трёт подбородок, задумавшись, а после продолжает: — И скажи своему начальнику, что завтра не сможешь выйти на работу. — Что ты задумал? — Поедем в горы, — ровно бросает Минхо через плечо и, к счастью, не видит, как Хёнджин недоверчиво хмурится. — Собирайся. Я буду ждать тебя внизу.

* * *

Дорога от дома до Бернских Альп выдалась молчаливой, но не тихой: Хёнджин не любит ездить в машине без музыки, а потому Минхо первым делом включил их любимую радиостанцию. Хван был мрачнее тучи и никак не реагировал на играющие в авто мелодии; ни на одну, пока в колонках не раздалась знакомая песня из репертуара Элвиса Пресли. Тогда Хёнджин, улыбаясь, подпевал и даже качал головой в такт музыки. У Минхо был сложный выбор: следить за дорогой или же подарить всё своё внимание улыбающемуся рядом сокровищу. Однако выбор за него сделал сам Хёнджин, когда, слегка покраснев от накатившего внезапного и совсем не понятного смущения, попросил его не отрываться от вождения. Недалеко от подножия самих гор располагаются небольшие домики, которые туристы часто бронируют для отдыха на природе. Минхо тормозит как раз возле одного из них. Бронирование дома не имело смысла, потому как планы у Ли были совершенно другие. Но Хёнджин задаёт абсолютно логичный вопрос, выпрыгивая из кроссовера: — Будем ночевать здесь? — Нет, — Минхо неторопливо обходит автомобиль и открывает багажник, дабы достать оттуда два заготовленных им набитых рюкзака. — Здесь мы оставим машину. Дальше пешком, — и, нажимая на нужную кнопку на ключе, кивает в сторону гор. — Почему мы не можем доехать? — не унимается Хёнджин. Вряд ли его так сильно волнует этот вопрос — он просто хочет о чём-нибудь поговорить и подходящей темой видит именно эту, ведь она спокойная и нейтральная, а это как раз то, что им сейчас нужно. Кстати, Минхо напротив предпочитает молчать; на вопросы Хёнджина он, конечно, ответит, но сам вряд ли решится поднять какую-либо тему: утренние эмоции не отпускают. Он не злится на Хвана, нет, — на самом деле, он остыл уже в момент, когда они оба сели в машину. Но неприятный осадок всё ещё сидит где-то в сердце, раздражая собой стенки бедного органа. А его, даже постучав по груди, так просто из себя не выбить. — Нам в любом случае придётся бросить где-нибудь машину, но я бы не хотел оставлять её посреди гор. Поэтому было проще остановиться здесь, — доходчиво объясняет Минхо, шагая вперёд и то и дело оборачиваясь на Хёнджина: тот от него на несколько шагов отстаёт, заостряя особое внимание на деталях местности. — А куда мы вообще идём? — А ты сам не догадываешься? — Минхо усмехается, но Хёнджин в ответ лишь хмурится. — Скоро всё сам узнаешь. Это «скоро» наступает чересчур быстро, потому что Хёнджин понимает, о чём идёт речь, в ту же секунду. В голове сидят давние воспоминания, красивые и манящие окунуться в них снова и снова. Хёнджин этот вид знает и надеется, что сегодняшний день не заменит его хорошие воспоминания плохими. Минхо шагает вперёд уверенным шагом, таща на спине рюкзак, и поглядывает время от времени на плетущегося сзади Хёнджина. Настроения нет от слова «совсем», потому что голову забивают отнюдь не положительные мысли. Если Хёнджин может подумать, что они приехали отдыхать, наконец-то за последний год как минимум, то Минхо знает, что это не так. Их небольшое путешествие — не отдых, а попытка хоть как-то наладить их жизнь. Повернув в очередной раз голову в сторону, Минхо боковым зрением замечает, как Хёнджин, поймав игривое настроение, пытается наступать точно на его следы. Это заставляет на секунду расслабиться, по-глупому улыбаясь, и отдаться теплу, что разливается в груди. Хёнджин отвлёкся от утреннего скандала — Минхо это не может не радовать. Он вообще давно не видел Хёнджина таким, давно не слышал его искренний смех и улыбку, и это только его упущение. Минхо один виноват в этом; Хёнджин был прав, когда обвинял его в том, что он ставит работу выше отношений. Но самое обидное здесь то, что Ли делает это неосознанно, вернее, таков его стиль жизни, и ему безумно жаль, что он этим заставляет Хёнджина нервничать. — Твою мать, — ругается за спиной Хёнджин, шипя себе под нос явно от боли. Минхо мгновенно оборачивается и взволнованно подбегает к мужчине. — Что случилось? — поддерживая Хёнджина за локоть, обеспокоенно спрашивает Минхо и бегает взглядом по всему его телу, пытаясь самостоятельно найти проблему. — Споткнулся, теперь на ногу больно наступать, — объясняет Хёнджин, пытаясь сделать ровный шаг, но, наступив, только закатывает глаза от кольнувшей лодыжу боли. — Сейчас пройдёт. Нам же недолго осталось идти? Минхо мотает головой, смотря на ногу Хёнджина, и, когда тот вновь хочет шагнуть, останавливает его, положив руку на грудь. — Давай мне свой рюкзак и держись за мой локоть, — Хёнджин хочет возразить, но приказной взгляд Минхо вырывает его желание с корнем. Конечно можно было бы поспорить с ним, включить свою гордость и утреннюю обиду, остатки которой догорают в груди, но Хёнджин понимает, что Минхо искренне переживает и заботится о нём. Поэтому незачем строить из себя гордого, ему не шестнадцать лет, чтобы набивать себе цену. — Будем идти медленнее, но если тебе станет очень сложно, то скажи мне — мы остановимся и что-нибудь придумаем. Хорошо? Хёнджин в ответ только кивает, обхватывая чужой локоть, вызывающий в нём чувство полной безопасности. Возможно, это даже покажется чем-то глупым или преувеличением, но Хёнджин действительно чувствует себя слишком спокойно рядом с Минхо. Когда он ощущает его тепло, все проблемы становятся несерьёзными, а барьеры — легко преодолимыми. Как бы он ни обвинял в своей голове мужа в изменах, он доверяет ему больше, чем кому-либо ещё. И прямо сейчас хочется поддаться эмоциям, попросить Минхо остановиться и крепко обнять, тесно прижимаясь к его груди. Но он этого не делает и не может толком объяснить, по какой причине. — Тебе не холодно? — вдруг спрашивает Минхо, и Хёнджин искренне удивляется: они слишком долго шли молча. Очень хочется сказать, что с ним рядом стало намного теплее. — Нет, всё в порядке. — Хорошо. Оставшуюся часть пути они шли молча. Минхо только изредка поглядывал на Хёнджина, дабы удостовериться в том, что с ним действительно всё в порядке. Дойдя до места, частично напоминающего неглубокую пещеру, Минхо сбрасывает со спины рюкзаки и, кряхтя, пытается размять уставшие мышцы. Хёнджин наблюдает за его попытками не долго — практически сразу подходит сзади и кладёт ладони на напряжённые плечи, проминая пальцами мускулы. Реакция Минхо не заставляет ждать: он глухо и довольно выдыхает, пропуская секундный стон, и вызывает этим улыбку на хёнджиновом лице. — Всё-таки не стоило тебе забирать мой рюкзак. — Надо было позволить тебе свалиться посреди дороги вместе с ним? Нет уж, спасибо. Минхо позволяет себе расслабиться в тепле родных прикосновений, которые находят правильные точки не только на теле, но и на душе. Он конкретно плавится, когда Хёнджин умело водит ладонями по лопаткам, аккуратно нажимает пальцами на трапецевидную мышцу и при этом стоит так близко к нему, что жар чужого тела ощущается спиной. Хван с Минхо очень нежен, несмотря на то, что происходит с ними в последнее время. Ему кажется, что он не заслужил такого отношения к себе. — Ты узнал это место? — с интересом спрашивает Минхо, отстраняясь от Хёнджина и поворачиваясь к нему лицом. Тот, поджав губы, улыбается и кивает головой. — Здесь мы впервые признались друг другу в любви. — Верно. Хёнджин хмурится, смотря на каменную стену позади Минхо, и шагает к ней, по пути поднимая с земли небольшой камешек. Он проводит им по стене, очищая от мха и обнажая короткую надпись: «Н + M» — инициалы, которые они оставили в тот самый день. — Я приятно удивлён, — вполголоса произносит Хёнджин, еле касаясь подушечками пальцев выгравированных букв. Минхо в ответ вопросительно мычит, подходя ближе и останавливаясь за хёнджиновой спиной. Хёнджин спешит договорить: — Ну, что ты помнишь. — Разве я могу забыть о таком? — Минхо отвечает так же тихо, будто прямо сейчас они находятся в огромном скоплении людей, которым совсем не обязательно знать, о чём они говорят. Вот только никого помимо них здесь нет, и скрывать свой диалог не от кого. — Твоя голова часто забита работой, поэтому я предположил. — Никакая работа не вытеснит из моей головы воспоминания о наших с тобой моментах, Хёнджин. Минхо склоняет голову, чтобы оставить поцелуй у основания хёнджиновой шеи, а после уткнуться носом в изгиб. Он втягивает воздух, чувствуя как свежий запах природы мешается с ароматом тонкой кожи, и расслабленно выдыхает. Хёнджин не думает его отталкивать, даже чуть наклоняет голову к плечу, открывая Минхо более широкий доступ к его шее. Он прикрывает глаза, приподнимает уголок рта в полуулыбке, хотя внутри сильным ветром бушует дикое желание дать волю слезам. И ему самому неизвестно, какие это слёзы — радости или огорчения. — Я люблю тебя, — Минхо обжигает нежную кожу горячим шёпотом и вновь целует, припадая губами к острому углу нижней челюсти. Хёнджин больше не может прятать слёзы за улыбкой — даёт им волю, хотя тут же пытается их смахнуть. — И я люблю тебя. Солёные капли скатываются по щекам, оставляя после себя быстро высыхающие дорожки, что неприятно стягивают кожу. Вот только Хван так и не понял, к чему эти слёзы и за какое именно чувство в груди они отвечают.

23.11.2021

Бернские Альпы, Берн, Швейцария

Минхо не засёк то время, когда он начал безотрывно смотреть на спящего Хёнджина, но ему кажется, что прошло уже достаточно для того, чтобы влюбиться в него ещё раз. Он всегда любил черты его лица, которое изначально показалось ему самым идеальным из всех, что он когда-либо встречал в своей жизни. И, хотя в день их знакомства Хёнджин выглядел иначе, для Минхо ничего не изменилось: Хван по-прежнему идеальный для него. Но дело не только во внешности — дело ещё и в голосе, характере, на первый взгляд очень запутанном, мыслях и идеях. Дело во всём Хёнджине; Минхо любит в нём абсолютно всё. Жаль, что одной любви недостаточно. Минхо отводит взгляд, щурясь из-за недавно взошедшего солнца, и дарит своё внимание горам. Высокие, практически непреодолимые, с кучей острых выступов, которые точно помешают при подъёме на вершину. Он невольно сравнивает горы с их отношениями. Вершина похожа на здоровую сторону их отношений, до которой добраться так же тяжело; а те самые выступы, пугающие своей остротой, — на вечные скандалы. Там, наверху, прячется счастье, к которому, царапая колени и ладони, обязательно нужно подняться. Со стороны Хёнджина доносятся звуки пробуждения, и, посмотрев на него, Минхо замечает, как тот сильно жмурится, зевает и при этом двигается к его телу ближе. Хван, нащупав ладонью мужское плечо, притирается к нему щекой и любовно улыбается. — Доброе утро, — Хёнджин вытягивает губы, и Минхо легко чмокает его, скользнув кончиком носа по нежной щеке. — Доброе утро. Готов покорить вон ту вершину? — Минхо указывает на одну из гор рукой. Хёнджин, не посмотрев, кивает. — Даже не посмотришь? — Я тебе доверяю. — Что изменилось за ночь? Хёнджина этот вопрос не радует, он даже думает оставить его без ответа. На самом деле, ничего толком не изменилось. Он прекрасно знает, что по приезде домой всё будет точно так же, как было до этой поездки, как бы грустно это ни звучало. Они не обсуждали утреннюю тему, да и в принципе не разговаривали перед сном, молча нежась в объятиях друг друга. Кончики пальцев всё ещё покалывает, когда Хёнджин вспоминает, как касался щеки Минхо, покрытой еле заметной щетиной. А губы до сих пор помнят невесомые поцелуи и горячее дыхание. Возможно, даже хорошо, что они оставили свои мысли, касаемые ссоры, неозвученными: иначе бы им не удалось насладиться этим тёплым мгновением. — Кстати, я так хорошо спал, — решает перевести тему Хёнджин. — Я думал, будет холодно. Минхо замечает всё: как Хёнджин меняется в лице, как, пускай и слабо, но напрягаются его мышцы и, конечно же, как он игнорирует заданный ему вопрос. Замечает, но подавать виду не собирается. Его вопрос, если хорошо подумать, является риторическим и ответа не требует, но Минхо хотел бы услышать что-то положительное. Хотел бы, чтобы что-то всё-таки изменилось за ночь. — Да, я тоже так думал. Рад, что ты выспался, — Минхо мягко улыбается и гладит Хёнджина по волосам, пока тот прижимается к нему теснее. Это мгновение хочется растянуть ещё лет на десять как минимум. Хочется, чтобы это длилось вечность. Но, по закону подлости, подобные моменты проносятся с бешеной скоростью — их нужно ловить. Из Минхо плохой кетчер: он из-за своей работы пропустил слишком много моментов. В его голове одиноким ветром гуляет мысль, завывающая о том, что можно забыть про свой план, переиграть цель их приезда в горы, придумать хоть что-нибудь другое, ведь выход из положения не может быть одним единственным. От этого сердце забывается в скорости своего бешеного ритма, сжимается, доставляя боль, заставляет Минхо поморщиться и грубо вздохнуть. Ведь правда в том, что выход у них действительно единственный.

* * *

Хёнджин запрокидывает голову, жмурясь из-за светящего прямо в глаза солнца, и причмокивает губами, прокручивая в голове все свои сомнения по поводу покорения этой вершины. Вслух он, конечно, говорить ничего не собирается: Минхо слишком воодушевлён и всю дорогу до подножия гор болтал о том, как будет здорово оказаться на самом верху. Не хочется разбивать его уверенность. — Я вижу, что ты сомневаешься, — ровно говорит Минхо, на что Хёнджин по привычке цокает языком: он всегда так делает, когда его муж каким-то волшебным образом умудряется понять, о чём он думает. — Мы просто давно этим не занимались, — Хёнджин резко переводит взгляд на свои руки. — Не уверен, что я справлюсь. Минхо встаёт точно напротив, но на Хёнджина не смотрит — стреляет взглядом в самый верх, туда, где прячется вершина роковой горы, и всерьёз задумывается. Если сейчас они сделают первый шаг навстречу его плану, обратного пути уже не будет: Минхо просто не позволит себе бросить всё из-за собственной слабости и бесхребетности перед любовью. Ради Хёнджина он не может не бороться, так много он для него значит. Он вся его жизнь. Переводить взгляд на Хёнджина страшно — Минхо оттягивает этот момент как только может. Солнце до жути слепит, заставляя проступать болючие слёзы. И Хёнджин смотрит на него, пугаясь долгой паузы, — Минхо знает. Вздохнув, он всё же уводит взгляд с высокой горы, надеясь увидеть в глазах Хёнджина ответ на все свои вопросы. Ведь с готовыми ответами решать проблемы всегда становится легче. А в глазах его он видит лишь снег в океане, и именно он вмиг разрешает все вопросы в голове Ли. Этим снегом они никогда не станут: они теперь совершенно другие, совершенно чужие. Их воспоминания тяжёлым осадком лежат в радужке карамельных глаз и мешают двигаться дальше, отравляя надеждой на то, что всё станет так, как прежде, будто бы действительно возможно вернуться назад. Минхо должен его отпустить. Минхо давно должен был настоять на расставании. Но как самый настоящий эгоист удерживал и держался сам, не замечая через мутную плёнку, что лежит на сознании, эти глаза Хёнджина, этот уставший взгляд, этот растущий из-за вечных ссор лёд. Минхо опускает глаза вниз и дёргает ремень на поясной беседке Хёнджина, дабы затянуть покрепче, пропускает страховочную верёвку через одно из колец, а после вновь смотрит на него и легко касается щеки. Холодная кожа, как ни странно, обжигает. — У тебя всё получится, жизнь моя, — мягко улыбается Минхо и нежно целует в потрескавшиеся в некоторых местах губы. Хёнджин решает промолчать, когда замечает, что поцелуй походит больше на прощальный. Подходя к величественной горе ближе, Минхо вставляет скальный крюк в одну из щелей и вщёлкивает в проушину карабин, после пуская через него верёвку. Он крепко тянет её на себя, дабы удостовериться в прочности крепления, и хмыкает: вот бы их с Хёнджином отношения были такими же прочными. — Ты готов? — негромко интересуется Минхо и пугается собственного голоса, потому что какой-то сломанный, хриплый, холодный, не предвещает ничего хорошего. Кажется, что даже он пытается отговорить своего обладателя, хочет сдать с потрохами Хвану. Но тот то ли не замечает, то ли хорошо притворяется — не реагирует. А на деле просто не знает как реагировать на подобные странности со стороны мужа. — Кажется, да, — Хёнджин встаёт по правую руку, заглядывает в бледное лицо и, встречаясь с решительным взглядом, мягко улыбается, ещё даже не зная, к чему эта решимость их приведёт. Минхо лишь одобрительно кивает перед тем как сделать первый шаг, хорошо зацепившись за выступы горы. В груди болезненно гудит сердце, получая от мозга сигналы, буквально кричащие о том, что, увы, этот шаг ещё и последний. Для них. Они карабкаются всё выше; Минхо уверенно вбивает скальные крюки в гору, но жмурится так сильно, будто вдалбливаются они в его кости. Хёнджин, тяжело дыша, лезет, не торопясь, пару раз даже просит Ли быть помедленнее, остановиться, чтобы передохнуть. «Нам осталось ещё немного», — слово в слово отвечали ему каждый раз с мягкой, но немного грустной улыбкой на лице. И Хёнджин отзеркаливал улыбку, правда была в ней и доля страха — не за то, что можно легко сорваться, а за Минхо, который выглядит как сплошное отчаяние, хотя и старается держаться уверенно. Не сказать, что страх был неоправданным — наоборот, очень даже: в теле Минхо царит хаос и война. Разум борется с бешено бьющимся сердцем; бедная мышца готова разорваться, пытаясь заставить мозг передумать. Но тот слишком настойчив, чтобы что-то менять. Минхо упорно лезет вверх, чувствуя, как горло сдавливает в спазме, но дело не в сбитом дыхании — в крике, что хочет вырваться наружу. И он, словно больше не может держаться внутри, заставляет Минхо оступиться. Ли срывается, сдирая кожу на колене в кровь; это вызывает жгучую боль, которая мешается с той, что сидит внутри, в кашу. Из глаз брызгают слёзы, и Минхо хотелось бы думать, что во всём виновата грёбаная царапина. — Минхо! — вскрикивает донельзя испугавшийся Хёнджин. Ли не поднимает головы. Он, схватившись за колено, шипит от боли и всеми силами пытается прийти в порядок. — Ты ударился чем-то ещё? — вновь подаёт голос Хван. Он взволнован. Пытается найти какой-то способ помочь мужу, потому что тот молчит, будто не слышит. А Минхо слышит, но ответить никак не может: голос будет трястись слишком сильно. А Хёнджин не дурак — рисковать любимым человеком и собой ради покорения какой-то глупой горы не будет, поэтому начнёт настаивать на немедленном возвращении на землю. Минхо не может этого допустить. Хёнджин хмурится, начиная нервничать ещё больше, и только хочет открыть рот, как Минхо, наконец, отвечает: — Нет. Всё нормально, — дабы подкрепить свои слова, Минхо жестом показывает «Ок» и, тряхнув головой, ищет, за какой выступ можно зацепиться. Они продолжают подниматься выше, не говоря друг другу ни слова; только Хёнджин изредка притормаживает и дёргает Минхо за штанину, молча прося передохнуть. Нехотя, но всё же Ли соглашается на каждую его просьбу, кивая головой. — Минхо, подожди, — в очередной раз просит Хёнджин, уже подключая голос, хриплый и до невозможности запыхавшийся. — Я очень устал. Ли, тяжело вздыхая, не отказывается и ищет взглядом место, где они смогут постоять и восстановить дыхание. Небольшое местечко, так называемая полка, нашлось довольно быстро, несмотря на то, что мысли в голове Минхо спутаны, из-за чего он сам не может хоть как-то оценивать ситуацию. Он преодолевает короткое расстояние, становясь на небольшую ровную площадку, протягивает руку Хёнджину, который тут же хватается за мужа и становится рядом с ним. Они дышат тяжело, прижавшись друг к другу грудью. Минхо стоит совсем близко, тычется носом в щёку и, рвано вдыхая и выдыхая воздух, опаляет своим дыханием прохладную хёнджинову кожу. — Я больше не могу, — шепчет Хёнджин, утыкаясь своим лбом в чужой. — Я не смогу. — Ну, что за глупости? Конечно, ты сможешь, — Минхо мягко улыбается, отстраняется, чтобы посмотреть мужу в глаза, и, подняв руку, заправляет выпавшую светлую прядь волос за хёнджиново ухо. — Нет, — Хван мотает головой, из-за чего на его щёки ложатся чужие ладони, чуть сжимая. — Я очень устал, Минхо. У меня ноги и руки трясутся. — Нам осталось совсем чуть-чуть, жизнь моя, — говорит Минхо и резко сглатывает, чувствуя как собственная фраза безжалостно режет глотку. — Посмотри наверх — вершина уже близко, нужно сделать каких-то пару шагов! Я же с тобой, ну. Хёнджин на вершину не смотрит — вместо этого внимательно наблюдает за бушующими карими волнами в глазах напротив. Зрительный контакт пускает крупные мурашки по коже, он пробирает сильнее холодного ноябрьского ветра, который заползает под спортивную кофту. Минхо смело гладит нежную кожу хёнджиновых щёк, а после напористо прижимается к пухлым губам напротив. Поцелуй полон отчаяния и боли, разочарования и злости, обречённой любви и самых искренних чувств; каждый «наполнитель» ощущается осадком на кончике языка, которым Минхо проходится по кромке зубов. Он еле сдерживает слёзы, чтобы те не упали солёными каплями на их губы, пробираясь в такой важный поцелуй. Хёнджин цепляется за плотную ткань кофты на груди мужа, комкает, крепко сжимая ладонями, жмётся ближе и целует остервенело, будто вдруг понял, что задумал Ли. Будто знает, к чему ведёт их эта любовь. — Ты пойдёшь первым, — заканчивая поцелуй, ровно и безукоризненно произносит Минхо. — Я буду лезть за тобой, поэтому ничего не бойся: я помогу. Ты мне веришь? Ему, если честно, очень страшно услышать «Нет», потому что в голову, как назло, лезут воспоминания о ссоре, в которой со злостью и обидой в него были брошены фразы об измене. Но Хёнджин, не раздумывая, кивает головой. Минхо оставляет последний короткий поцелуй на мягких губах. — Давай. Осталось немного. Хёнджин делает очередной глубокий вдох перед тем как повернуться лицом к горе и поднять голову кверху. Он цепляется за выступы, чувствуя как чужие ладони накрывают собственные, а крепкая мужская грудь прижимается к спине. Обручальные кольца стучатся друг о друга, заставляя Хёнджина наконец расслабиться. Он определённо доверяет Минхо, когда тот вбивает ещё один крюк в щель, пропуская через него трос. Доверяет, когда он обхватывает ладонями его бёдра ближе к ягодицам и подталкивает, вкладывая в помощь все свои силы. — Давай, — с нажимом хрипит Минхо. — Ещё чуть-чуть… Давай! Последний толчок и Минхо чувствует, как Хёнджин позволяет ему расслабиться, самостоятельно залезая на самую вершину. Он слышит, как хрипло смеётся Хван, как с задором кричит «Ура!», самое настоящее, искреннее. Но пропускает мимо ушей фразы мужа о том, что теперь ему тоже нужно подняться. Потому что не нужно. Минхо висит, крепко держась за верёвку рукой и слабо упираясь ногами на выступ горы. Улыбается как-то слишком тоскливо, но при этом вкладывая всю свою любовь и тепло. Хёнджин, ничего не понимая, тянет к нему руку, одним только взглядом прося мужа ухватиться за неё и подняться. Вот только Минхо вместо этого кривит губы в доброй усмешке и, больше не в силах следить за сменой эмоций на лице мужа, обрезает канат. Разрывая спиной плотный, словно масло, воздух, Минхо улыбается, ведь он сделал то, что должен был: освободил Хёнджина. Последние годы их семейной жизни только и строились на воспоминаниях, что держали слишком крепко, не выпуская из своих колючих, ядовитых объятий. Их любовь переросла во что-то иное, в какое-то более сильное и великое чувство, у которого, наверное, даже нет своего названия. Но оно, к сожалению, не спасало ситуацию, а лишь приносило ещё больше боли, от которой им было просто необходимо избавиться. И, если сначала им могло казаться, что вариантов избавления целый океан, то потом стало понятно, что это не так: вариант один единственный — расставание. Та ссора стала последней каплей, и кто-то из них должен был сделать этот шаг. Кто-то должен был отпустить. Минхо отпускает. — И не возвращайся…