Сегодня

      Сегодня. Это непременно случится сегодня.       Константин говорил себе так всякий раз, заходя в комнаты спящей кузины и опускаясь на колени возле увитой зеленью постели.       Иногда он прижимался щекой к её груди и слушал еле различимый стук сердца. А иногда тянулся губами к её губам, чтобы ощутить невесомое дыхание. Но чаще он просто вглядывался в бледное, отрешённо-спокойное лицо, жадно подмечая любое изменение: новую зеленоватую прожилку у виска, свежую набухшую почку на побегах, запутавшихся в густых волосах... И всё ждал, что тёмные ресницы дрогнут.       Но ничего не происходило.       «Пусть поспит ещё немного», — решал Константин и уходил, напоследок стряхнув увядшие лепестки с её одежды. Она всегда любила розы. Когда-то давно, в другой жизни, он без зазрения совести разорял материнскую оранжерею — просто чтобы увидеть улыбку кузины, когда на неё просыплется дождь из алых лепестков. Теперь ему не было нужды обрывать розовые кусты: вьющиеся плети шиповника опутывали оконные переплеты, цеплялись за канделябры и столбики кровати, свешивались с карниза колючим зелёным балдахином. Константин надеялся, что она откроет глаза и, увидев любимые цветы, улыбнётся, как раньше.       Она непременно проснётся, нужно только немного подождать. А до тех пор у Константина было много дел — столько, что хватило бы на двоих. Каждый раз находилось что-нибудь важное: привести к покорности племена, ещё не осознавшие его новый статус, изгнать гаканцев, из последних сил цеплявшихся за этот остров, превратить Тир-Фради в место, которое стало бы настоящим домом им обоим. Поэтому ожидание не казалось мучительным. Оно было даже немного радостным, как в детстве, в канун зимних праздников. Кузина проснётся. Вот-вот...       Константин знал, что она встретит его на ступеньках дворца — как всегда собранная и подтянутая, с уложенными в простой пучок волосами. Рядом с ней будет смирно сидеть один из надайгов, которым он приказал охранять подступы к дворцу. Его обожаемая кузина нахмурится и, наверное, строго отчитает его за то, что он отправился куда-то без неё. «Надо было подождать меня!» и «Когда ты, наконец, повзрослеешь, Константин?» Она всегда так говорила, только на этот раз её слова будут несправедливы.       Или, может, она окажется в библиотеке? Ей всегда нравилось проводить там время, а теперь, когда он добавил к прежней коллекции трактаты из библиотек Сан-Матеуса и Хикмета, кузину никто не сможет оттащить от пыльных полок. Она будет одну за другой брать в руки книги, листать, разглядывая гравюры, и задумчиво кусать губы, временами проговаривая прочитанное вслух. В такие моменты её лучше не трогать, потому что все её мысли где-то в другом мире, и на любое приветствие она лишь отмахнётся. Как обычно. Как будто и не было этого длинного сна.       Ну конечно же, Константин увидит её в саду! Кузина будет пытаться совладать со своей новоприобретённой силой, пробуя ту на кустах и деревьях. Заметив его, она улыбнётся и помашет рукой, приглашая присоединиться. Там он сможет показать ей всё, чему успел за это время научиться сам. Вместе — Константин был уверен в этом — у них всё выйдет быстрее и лучше. И очень хорошо, что она всё-таки проснётся сегодня, потому что он уже немного устал от ожидания и разговоров с самим собой.       Хуже всего было ночью, когда наваливалось осознание, что «сегодня» уже прошло, а кузина так и не проснулась. В эти моменты Константин злился и готов был отправить под воду весь Тир-Фради, не понимая, как так вышло. Почему во время ритуала он забрал предложенное островом один, хотя собирался разделить на двоих? Почему остановился, лишь осознав, что вкус силы, хмельной и острый, как древесный сок, вдруг стал ржавым, похожим на кровь? Почему, когда он открыл глаза, его кузина уже оседала в его руках, такая лёгкая и пугающе неподвижная...       От этих вопросов хотелось кричать — и Контстантин кричал. А вместе с ним заходился немым воплем остров: буйно зацветали багульник и беладонна, вулкан выплёвывал клубы тёмного пепла, в бессильном бешенстве кидались друг на друга звери. В такие ночи люди просыпались от кошмаров и, затаившись в хижинах, шептали разом молитвы и проклятия, мечтая, чтобы злость нового бога побыстрее унялась. Константину это почти нравилось: они как будто брали себе часть разъедавшей его горечи.       А потом приходило утро, и к нему возвращалась прежняя уверенность. Ведь он слышал её дыхание и биение её сердца, значит, она должна была проснуться. Совсем скоро. А пока... Пока под его рукой Тир-Фради медленно преображался, становясь таким, каким Константин хотел его видеть. И сам он, наверное, менялся тоже. Не менялась только уверенность: «сегодня кузина проснется». Он ведь тоже долго спал после создания первой связи. Просто из-за его неосторожности... его ошибки... это займёт немного больше времени, только и всего.       Недели, месяцы... годы? Может быть. Константина не интересовали такие мелочи — для него изо дня в день наступало «сегодня».       Островитяне боялись его. Ему даже приносили жертвы, считая жестоким и капризным божеством. Константин не возражал. Зачем, если людям так нужен хоть какой-то бог, отвечающий на их молитвы, а старый отправился в небытие?.. Иногда ему в жертву предлагали женщин — и это было смешно, но среди них изредка попадались те, кого природа наградила мимолётным сходством с его кузиной. Таких он забирал себе — в забытый, скрытый за стеной деревьев город, в пустой, заросший терновником замок.       Какие бы страшные сказки о нём ни рассказывали, Константин вовсе не мучил их. Он просто позволял им жить рядом, предоставив самим себе — и всё, что от них требовалось, это следовать правилам игры. Чтобы он мог позволить себе обмануться — на минуту, на час, на вечер. Не подходить близко, чтобы не разрушать хрупкую иллюзию, просто остановиться, посмотреть издалека и сказать себе: всё в порядке, она проснулась.       Надолго этих фантазий не хватало. Каждая отданная девушка делала какую-нибудь ошибку: не так двигалась, не так улыбалась, пыталась сбежать или, наоборот, пробраться в запретную для неё часть дворца. Тогда Константин без всякого сожаления от неё избавлялся, а сам снова приходил в покои кузины.       Константин ложился рядом, переплетал её пальцы со своими и закрывал глаза. Сон ему теперь не требовался, но было хорошо лежать вот так и представлять, что в следующий раз, когда он откроет глаза, в окно будет светить солнце, а рядом, приподнявшись на локте, устроится кузина. Она будет весело щуриться и щекотать его нос прядью собственных волос. Он чихнёт — и тут же услышит насмешливое: «Ну наконец-то! Долго же пришлось ждать, пока Ваше Высочество соизволит размежить веки!» Тогда Константин ответит: «Какой несправедливый упрёк, дорогая кузина! Из нас двоих мне пришлось ждать значительно дольше». Или ещё что-нибудь такое же бессмысленное. А может, вообще ничего не скажет. Только обнимет покрепче и, почувствовав ответное объятие, будет долго молчать о том, как тяжело приходилось без её голоса и улыбки, как измотало его это тревожное, нетерпеливое ожидание — не меньше, чем непрерывная агония малихора...       Порой мелькала мысль: не знай он точно, что кузина проснётся, его поступки, наверное, выглядели бы смешно и жалко, по-своему даже безумно. И каждый раз, думая об этом, Константин улыбался. Безумие не казалось страшным — страшным казалось одиночество... Но он-то не был одинок, у него была его прекрасная кузина, и Константин точно знал, что она обязательно проснётся.       Сегодня...