Безвозмездно

Первое, что помнит Саске после Долины Завершения — потолок госпиталя. Мест настолько мало, что их с Наруто запихивают в одну койку: Какаши-сенсей утверждает, будто их примирению это пойдет на пользу. Он чувствует себя довольно паршиво, несмотря на то, что ирьенины делают все возможное, чтобы привести тело в форму. Система циркуляции чакры истощена настолько, что не отмирает только чудом. Наруто, лежащий слева, выглядит чуть получше, но разница невелика. Он постоянно спит, словно бы год в постель не ложился, и лечение не дает заметных плодов. То есть, раны то затягиваются, а вот совершенно убитый видок никуда-никуда не девается ни на третий день, ни на пятый. А, казалось бы, столько раз становился одной ногой в могилу — теперь же без помощи не может выкарабкаться. У Саске никак не получается понять, в чем же дело. Он сам все хорошеет, уже даже начинает без разрешения Сакуры выползать из постели, чтобы высунуться в окно или побродить без спросу по коридору, ловя на себе полные неприязни взгляды. Мнение других — пустой звук, и оно совсем не волнует. Однако Наруто, бледный настолько, что полоски на щеках — черные провалы, а глаза — два драгоценных камня в миллион-другой карат, просит соблюдать рекомендации ирьенинов, и Саске больше не шляется за пределами палаты. Сам не знает, почему прислушивается. В конце концов, Сакура орет на них обоих, потому что полудурок-Наруто додумывается сливать соседу по койке всю свободную чакру. Наруто аргументирует это тем, что у Саске еще есть шанс вырастить новую руку на месте культи, когда все-таки приходит в себя после очередного сеанса отключки. Учиха обещает ему треснуть, когда уже наконец-то будет можно. Ему не нужна помощь. И рука не нужна. Теперь с ним навсегда напоминание о том, что он сделал, насколько запутался. И оно не даст рухнуть во тьму снова. Наруто сбегает из палаты за несколько дней до выписки, чтобы ворваться на собрание пяти каге и во всех красках описать, что он устроит, если Саске все-таки запихнут в тюрьму. Что удивительно, Гаара и Эй покрываются холодным потом, а Ооноки недовольно качает головой. И все же один чокнутый на свободе лучше, чем взбешенный до чертей Узумаки, обещающий сбежать из деревень с фан-клубом своего готического друга и устроить переворот во всей стране Огня. Саске узнает это от умирающего от смеха Какаши-сенсея, который ждет его после медицинского заключения Сакуры. Что удивительно, Харуно тоже смеется. Но это совсем не смешно, от этого дергается глаз. Саске не нужна нянька. — Так и что они решили? Наруто серьезно их так напугал? — утирая выступившие в уголках глаз слезы, спрашивает Сакура и оглядывается на пациента. Какаши вдруг теряет привычную маску дурачка. От его взгляда поднимается волна беспокойства где-то в желудке, и Саске против воли поджимает губы. Ему все равно, даже если сунут в тюрьму. Но если Наруто наказали — он за себя не отвечает. — Цунаде сказала, что раз он выражает такое рвение, то последний Учиха теперь под его ответственностью. И за любой выкинутый фокус он получит первым, — Саске читает между строк «Если Наруто попадет из-за тебя в беду, ты покойник» и безмолвно с этим соглашается, — она вас сселяет, Саске-кун. Будешь жить с ним в одном доме, как только Наруто позволят покинуть больницу. Хокаге-сама отвесила ему хорошую затрещину за то, что он сбежал из палаты, так что вам придется оставаться тут дольше. Первым, что говорит сам Узумаки, явно предчувствуя немой вопрос: — Я иначе не мог, — улыбка выходит виноватой даже так, и Саске чувствует, как у него внутри приятно теплеет от мысли, что этот дурак ради него там перед пятью сильнейшими шиноби из кожи вон лез, но ему все равно не нужна опека, тем более от такого балбеса, — ну что ты так смотришь, а, теме? Все равно не добился ничего нормального, они только отмазались. Я требовал простить тебя, ты ж герой и все такое, Кагую вместе со мной замочил, а они «он мировой преступник», «он опасен», бла-бла, — Наруто морщится и трет на лбу шишку. Цунаде действительно немного не подрасчитала силу. Саске молча вздыхает и садится на кровать, прислоняясь к Наруто левым плечом. Так странно не ощущать руки, хотя фантомно она все еще где-то там. А Узумаки доверчиво подставляет незащищенную сторону, совершенно не боясь. Где-то в самой глубине души Саске думает, что после всего случившегося он не смог бы предать. Не теперь. Им действительно приходится жить в одном доме, но там достаточно комнат на двоих, даже много. Саске временами бродит по коридору, смотрит на пыльные фотографии. Наруто действительно похож на отца гораздо больше, чем всем кажется. Только нечасто через поддельную личину дурачка прорывается умное выражение глаз и невероятная серьезность, даже расчетливость. Рядом с Саске Наруто превращается в клубок горящей искренности, от которой, на удивление, совсем не тошнит. Упрямая честность — единственное проявление, которое действительно не бесит. Наруто никогда не врет, и куском дерьма он может назвать в лицо, не боясь получить кулаком по роже, не боясь ударить в ответ, чтобы вразумить. Однако после Долины Завершения он все меньше пытается вбить что-то в другого человека при помощи грубой силы, он предпочитает излагать мысли через рот. Для редкостного оболтуса у него неплохо получается. Однако же Наруто не ходит за подопечным хвостиком, но обещает за каждый промах хорошенько всыпать, по первое число. Он больше шутит, чем всерьез говорит. Совсем не кажется, что между другом и деревней, Узумаки вдруг выберет второе. Никогда ведь раньше не выбирал. Саске редко покидает пределы дома, отдавая предпочтение изучению техник. Он планирует долгое путешествие дни напролет, иногда возится на кухне, когда Наруто с какой-нибудь дурацкой книжонкой засыпает на диване от усталости. Он много учится, собираясь сдавать всякие экзамены. Будто звание, прописанное в личном деле, сделает его сильнее (хотя куда уж, если даже у Райкаге временами нервно глаз подергивается от него и его дурной чакры). И все же вчера вечером Наруто проболтался, что Сакура хотела его видеть, и что ему лучше не увиливать от встречи. Саске послушался только потому, что прозвучало это из уст Узумаки, а не кого-то еще. В деревне удивительно тихо, а на скамье ждет Сакура. Как символично — невероятно далекое время назад (целую пропасть) она умоляла Саске остаться в деревне на этом же месте. У нее непривычно длинные волосы, изящно сложены руки. Внешность обманчива, и Сакура при желании может попытаться сломать ему хребет. Однако она сидит, изящно сомкнув колени, и смотрит как-то не совсем спокойно. — Не присядешь? — с надеждой в голосе спрашивает она. Саске даже не качает головой, обходясь сухим: — Постою. Зачем звала? Он не растрачивает времени на прелюдии не потому, что Сакура ему неприятна. Просто он так привык. Образ жизни убийцы и преступника не располагает к приступам дружелюбия (не имеет значения, словесного или же внешнего на худой конец), не говоря уже обо всякой вежливости, вроде вопросов «как дела?» и «как работа?». — Решила, что это подходящее время сказать снова, — Сакура краснеет, словно младшеклассница и опускает взгляд на мощеную камнем дорожку, совсем неинтересную, — что я люблю тебя. Сакура совсем не плохая, и Саске не испытывает к ней неприязни. Она друг, достаточно близкий, чтобы пустить на расстояние пяти шагов к себе. Но у нее другая любовь, и видит она ее совсем не так, как нужно Учихе. Она пылает сама и требует в ответ такой же отдачи. Саске жаль ее в какой-то момент, но он не способен делиться редким теплом. Жизнь порвала его душу на части и затолкала обратно. И даже если Наруто время от времени пытается починить, ремиссия получается слишком короткой. Саске не готов отдавать что-то в ответ, даже если Сакура пойдет ради него на край света. Для нее слова любви смотрятся не так, и эти чувства могут угаснуть через год, через месяц или неделю, когда развеется мечта, будто безэмоциональность — просто панцирь, под которым нежная душа. Под слоем брони кровавая рана, которая никогда не заживет, не перестанет болеть, пока ее не заткнет кто-то, кому Саске будет готов вручить свою жизнь без сомнений и сожалений. Этот человек не Сакура. — Извини, — получается все равно слишком сухо, и Харуно поджимает губы, будто ожидала чего-то другого, — мне просто не нужны отношения. Одиночество — единственная константа в его жизни. — Тебе лучше с этим к Наруто, ему хватит эмоционального диапазона, — вместо оправданий советует Саске, — ты же ведь давно ему нравишься. Сакура кривит губы в усмешке: — Он давно меня отшил, — и пожимает плечами. Саске не особенно любопытно, он просто немного в шоке. И все же у Сакуры он не может спросить, зато у Наруто — запросто. Остается только его поймать дома, сидящим за кухонным столом над очередным дурацким учебником. На плите давно выкипает чайник, и Учиха по привычке выключает конфорку. Сосед настолько погружен в содержимое книги, что даже внимания не обращает. — Ты отшил Сакуру? — вместо ненужного приветствия. Наруто оборачивается через плечо и изгибает вопросительно брови. Затем до него доходит суть вопроса, и выражение лица приобретает привычный глуповатый вид: — Давно еще, — он пожимает плечами, будто не он отверг симпатичную ему девушку по непонятной совершенно причине, — она сказала забить на тебя и начать жить дальше вместе с ней. Я сказал ей, что не брошу тебя и что поганое вранье мне не сдалось, — он говорит это так просто, словно… об этом не хочется думать. Саске никогда не узнает, что в тот день Наруто чуть не отошел в мир иной от панической атаки, едва заслышал о решении совета пяти Каге. Наруто обзаводится новой рукой. Она Саске не нравится совсем, и такую же он не хочет вовсе. Никакие убеждения тут не работают, и схватка двух баранов оканчивается честной ничьей. Учиха думает так до определенного момента, пока не начинается кошмар на земле. Стыдно признаваться, но ему совсем не хочется, чтобы кошмар кончался. Наруто опекает ненавязчиво, возникая из ниоткуда, помогая и тут же смываясь по своим делам. Он завязывает отросшие черные волосы в смешной хвостик на затылке, наводит чай, убирает в доме, иногда даже застегивает одежду, делая вид, будто делает это исключительно по нужде. Однажды Саске ловит его улыбку глазами, пока пальцы забинтованной руки нашаривают на столе резинку для волос. Дома Наруто совсем по-другому улыбается: не во весь рот, а только уголками губ. Зато в глазах — дневной звездопад, магия чистой воды. Это не зеркало души, а целое обзорное окно, и за маской дурачка прячется зияющая пустота, которую так и хочется заткнуть чем-то. Однако Саске все еще не может много давать в ответ. Он честно пытается, когда накрывает уснувшего за столом Наруто пледом, когда сам делает какие-то бытовые мелочи, чтобы не гонять Узумаки туда-сюда. Но ему больше нравится ревностно брать, поглощать каждую секунду чужого свободного времени, насыщаться заботой. Заботой и теплыми эмоциями, которые отзываются знакомым теплом в груди. Учихи глубже всех познают любовь, и оттуда рождается их адская ненависть. Наруто сжирает всю ненависть, которую только можно, и одно только короткое слово разливается сладостью в голове. Он не может не быть богом, потому что только высшие силы могут от чистой души прощать. Саске бы на его месте просто не смог простить столько дерьма. Когда Какаши назначают на пост Хокаге, у Учихи на руках полный карт-бланш. План давно составлен, скромные пожитки собраны. И сенсей недолго изображает неприступную стену, хватает десяти минут, чтобы получить разрешение на долгосрочную миссию. На одиночную. Учитель провожает его до ворот, когда из ниоткуда, как снег на голову, вываливается Наруто. На нем дурацкий плащ, в руке что-то блестит. Саске узнает свою бандану и почти закатывает глаза, готовясь сказать что-нибудь саркастичное по этому поводу, но не успевает: — Я с тобой иду. Планы надо лучше прятать, теме, — ветер треплет солнечные волосы, за спиной тихо шелестит листва, — я тебя больше одного из Конохи не пущу. Саске сохраняет спокойный вид, но на деле ему до странного неловко. Еще более неуютно становится, когда Какаши-сенсей исчезает в облаке шуншина. — А Хокаге ты как становиться собираешься? — надеясь отвязаться от надоедливой вспышки света, уточняет Учиха. Наруто смешно трясет головой, потом ерошит волосы забинтованной рукой. Когда он так сильно косит под недоумка, становится немного тошно. Однако вскоре глупое выражение лица исчезает, и Узумаки опять по-домашнему улыбается одними уголками губ. — Это просто титул и куча ответственности, которые я всегда успею получить, — он жмурится под атакой солнечных лучей, — как я могу защищать целую деревню, если я не могу защитить тебя? — совершенно обыденно интересуется Наруто. Саске это бесит. Он хватает единственной рукой его за воротник, подтягивая к себе. Наруто немного ниже, и преимущество в росте сейчас позволяет не дать эмоциональную слабину. Слезы — непозволительная роскошь, которую он уже однажды позволил этому дурню лицезреть. — Разве у меня написано на лбу, что мне нужна нянька или телохранитель? — в ядовитом бешенстве спрашивает Саске. Он просто не может смириться с тем, как покорно Наруто бросает сердце к его ногам. Он буквально опускает перед ним голову в ожидании казни, совершенно ни о чем не сожалея. И дурацкая мечта, детский девиз, становятся на второй план, потому что существует Саске. Этим хочется насладиться, это хочется получить, забирая Наруто у всего мира. Но тогда он заберет у Наруто весь мир, наденет на него цепь, привяжет к себе. Это же даже хуже, чем убить. — Ты много злишься. — Спасибо, капитан очевидность, — все еще резко отвечает Учиха, — я иду один. Это снисхождение во взгляде бесит. Наруто позволяет ему выпустить пар, просто разрешает, и от этого только сильнее кипит кровь. Хочется разбить украшенное шрамами лицо, как раньше, кулаками затолкать свою волю в другого человека. Такое чувство, будто Наруто знает только язык боя, и человеческая речь — недоступный ему шифр. — Я больше не брошу тебя, — он обнимает обеими руками, и даже если одна из них не совсем его, это не имеет значения, — я понял кое-что наконец для себя. — Какая прелесть, — перебивает его Саске, но не пытается вырваться, — неужели тебе не чужды когнитивные процессы? Наруто легко бьет его по спине, даже почти гладит: — Не ворчи, теме, я тут, вообще-то, серьезные вещи тебе говорю, — Саске чувствует, как сильно у него колотится сердце, — я же еще тогда сказал тебе, что ты больше не одинок. Я с тобой собирался помереть, я ради тебя собирался помереть. И если ты думаешь, что титул Хокаге и куча тупых экзаменов заставят меня трусливо поджать хвост и оставить тебя в покое, то хрен тебе, — он почти смеется, но это скорее стук сердца через рот, который пускает дрожь по единственной живой руке. У Саске трясутся пальцы, потому что так хочется пустить чидори и хорошенько врезать одному недоумку, но чакра совсем не слушается. Вообще ничего не слушается. — Я не защитник и не нянька, потому что ты не шестилетка, у которой только начали выпадать молочные зубы. Ты сам кому хочешь просраться дашь, — Наруто совсем не удерживает его, однако никто не спешит отстраняться, — но я хочу сражаться с тобой бок о бок, провести столько времени, сколько вообще можно. Я не прошу тебя взамен становиться ромашкой, Саске, потому что я знаю, что ты говнюк. Я это знаю лучше всех, и все равно не собираюсь бросать тебя одного в битве против каких-то там остатков Кагуи. Даже если ты сможешь в одиночку показать им, как ты крут, ты ж опять одичаешь, — хочется ударить в лоб кулаком, — тебе нужна любовь. Бери мою, неужели так сложно переступить через дурацкую гордость? Вроде перерос уже вот эти все «мне никто не нужен» и «я убью всех, чтобы быть непобедимым». Пока я тебе спину прикрываю, ты реально непобедимый. Просто позволь мне встать за плечом. Саске скрипит зубами. Вот эти длинные эмоциональные речи бесят его до дрожи и звона в ушах. Он отстраняется и сжимает в пальцах чужой подбородок, глядя сверху вниз хмуро, словно на похоронах. — С каких пор ты считаешь себя настолько слабым, чтобы встать позади, а не плечом к плечу? — губы сами собой искажаются в усмешке, наверное, первой за все это время, живой, пусть немного озлобленной. Наруто забирает боль, безвозмездно позволяет лезть в душу, сам скребется под кожу. И ничего взамен не просит, только ведет себя, как ангел во плоти. Он любит за просто так, просто за то, что Саске — кусок противного дерьма, капающий ядом на каждое ласковое слово. Наруто как будто любит жрать кактусы. Это сложно. — Если я буду слишком близко, тебе захочется мне врезать, — со знанием дела тянет Узумаки и улыбается во весь рот. На удивление, вместо удара он получает поцелуй. Саске больно тянет его за волосы, искренне наслаждаясь возможностью обладать, и у него совсем не получается выражать даже мало-мальскую нежность. Затем он отстраняется и с размаху тыкает двумя пальцами Наруто в лоб, только вот протектор мешает появлению нужного эффекта. Узумаки глупо смеется, пряча лицо в сгибе локтя. — Рано или поздно ты все равно набегаешься. Знаешь, колени к старости начнут скрипеть, копчик хрустеть, спина заболит. Вот тогда-то можно будет становиться Хокаге. Чтоб я был уверен, что ты далеко не убежишь, — он ласково убирает волосы Саске за ухо. Учиха только поджимает губы и трясет головой, превращая свою прическу в лохматый кошмар. — Мадара и в сто с лишним устроил настоящее шоу, — Наруто вздыхает и повторяет действие, проходясь уже пальцами живой руки по молочной коже чужого лица. — Ты не он, — безо всяких сомнений, — и ты не один. У тебя есть я, всегда буду. Ну, в теории, пока не помру от старости позже тебя, тупой болван. Еще на внуков твоих посмотрю, — Саске собирается возразить, — в жопу засунь себе свое «моя проклятая кровь умрет вместе со мной». Пока ты все думаешь о том, как накосячил, надо новое строить. Наруто безвозмездно терпит его отвратительный характер. Тот остаток маленького Саске, состоящего из чувств и улыбок, надеется, что когда-нибудь он сможет отплатить тем же. Рано или поздно самый солнечный идиот на свете сможет залатать рану в его душе окончательно.