Сквозь боль ко мне пришла любовь

      Сумрак в палате окрашивает белоснежные простыни в голубоватый, а повязки на лице Шото почему-то в темно-серый. Изуку уже устал шутить о том, что Тодороки в его ночные визиты похож на восставшую из саркофага мумию. Он приходил бы днём, но слишком много желающих навещает Мидорию с тех пор, как он очнулся. В постоянной толпе Шото чувствует себя лишним.       Изуку нравятся их полуночные посиделки — только негромкие разговоры под тихое пиканье медицинской аппаратуры. Они разделяют нечто большее, чем просто время без сна: в их невидимом пузыре нет места кошмарам, преследующим их в темных уголках сознания. Изуку не помнит, когда еще чувствовал такое умиротворение от простого присутствия кого-то рядом.       Занавески открыты, и незабинтованные островки бледной кожи Шото буквально светятся перламутром там, где на них падает лунный свет. Изуку наблюдает за ним из-под опущенных ресниц, едва держась на границе реальности, позволяя неподвижно сидящему рядом Шото считать его веснушки. Он мог бы привыкнуть к этому чувству покоя, в котором они существуют каждую ночь, так далеко от уже пережитых ужасов и тех, которые еще ждут их впереди. Ему жаль, что это время не продлится вечно — наступит рассвет, и незадолго до первых обходов медсестер и врачей Шото бесшумно ускользнет из палаты, прощально коснувшись его укрытого одеялом колена. Мимолетный жест, воспоминание о котором Изуку будет трепетно хранить до своего последнего вздоха.       — Моя мама назвала меня героем нашей семьи, — нарушает молчание Шото.       Бывали и такие ночи: больше тишины, чем слов, но Изуку нравится — эта тишина уютна. Он открывает веки, и его дрейфующее в полудреме сознание возвращается в реальность. Шото смотрит на него долгим взглядом.       — И я понял, что никогда не говорил тебе, что ты — мой герой.       Мидория приподнимается на своих подушках; кардиомонитор ловит вспышку участившегося сердцебиения. Изуку сглатывает, чувствуя охватившую его волну необъяснимой радости и одновременного смущения.       Ему есть, чем возразить, как убедить, что Шото со всем справился сам, что его мама права, и он герой не только для своей семьи, но это желание гаснет так же быстро, как возникло. Шото еще не всё сказал, это затаилось в его взгляде, и Изуку просто ждет, чувствуя, как от предвкушения гудит нутро и звенит ночной воздух в палате.       Шото подаётся вперед; Изуку едва может почувствовать прикосновение его перебинтованных пальцев к своей точно такой же перебинтованной руке. Но было тепло — мягкое, оно проникало сквозь повязки к коже и еще чуть-чуть глубже, будто бы вместе с кровью стремясь достичь — и достигая — сердца.       Изуку поднимает взгляд, встречаясь с лазурным морем и штормовым свинцовым небом — он никогда не знал глаз прекраснее и уверен, что вряд ли узнает. Шото смотрит в ответ спокойно, уверенно, и всё же в воздухе висит напряжение. Не как перед ссорой, а словно вот-вот настигнет момент, который изменит их жизни навсегда.       Изуку с готовностью встречает этот момент, накрыв греющие его руку пальцы своими.       — Ты можешь сказать мне, — доверительно шепчет он — тишина вокруг такая хрупкая и волнующая, что немножко страшно её нарушать. Шото медленно моргает, и уголки его губ приподнимаются, сильнее согревая сердце Изуку.       — Ты не оставляешь мне выбора.       Тон звучит жестко, но Изуку не обманывается им. Вряд ли с обожженным горлом можно звучать мягче, а взгляд Шото и его полуулыбка сглаживают недостаток нежности в голосе. Напряжение почти искрит в воздухе, и Изуку хочется заерзать на месте от нетерпения, но знание, что в его руках сейчас нечто гораздо более хрупкое, чем просто чужая плоть, заставляет его сидеть неподвижно и ждать, когда Тодороки продолжит говорить.       Шото тихо хмыкает и на секунду отводит взгляд в сторону.       — Я так долго представлял себе этот момент, но когда наконец оказался здесь, совершенно не представляю, с чего начать, — признается он.       Изуку прекрасно понимает, о чем он — не было смысла не замечать очевидного, если оно подкрадывалось к ним со времен спортивного фестиваля. Но думать о признании и совершать его — совсем разные вещи, и так часто Изуку ловил себя на мысли, что дальше мечтаний не зайдет — слишком уж не доверял своему пожизненному «везению».       И всё же они здесь.       — Наверное, стоит начать с того, что привело меня к… — начинает было Шото, но Изуку мягко прерывает его.       — Нет.       На удивленно распахнутые глаза Изуку прижимает комок их рук к своей груди.       — Не надо издалека, — тихо просит он, покачав головой. — Я не знаю точно, что именно свело нас в этой точке, случайность или судьба, но сейчас я и не хочу знать. Мне достаточно того, что это случилось. Остальное слишком второстепенно, понимаешь?       Шото едва заметно кивает. Изуку крепче стискивает пальцы, не зная, его ли это дрожат, и дрожат ли вообще, или это вибрирует его бешено стучащее сердце. Он старается скрыть свое смущение, но это так глупо — звук сердечного монитора с головой выдает его тахикардию.       — Просто… скажи мне это, Шото.       Шото слегка склоняет голову вбок, такой открытый и ранимый в этот момент, что Изуку щемит сердце. Боже, он любит этого человека.       Шото больше не улыбается, но тепло и свет не покидают его глаз. Он наклоняется чуть ближе, и Изуку тоже, в мыслях отчаянно умоляя кардиомонитор сломаться, а медсестру на посту подольше не реагировать на его сумасшедший писк.       Кожу щекочет дуновение теплого выдоха. Изуку прикрывает глаза, чувствуя покалывание в том месте, где его губ вот-вот коснутся другие губы. Прежде чем расстояние между ними исчезает, едва слышным шепотом, стреляя в самое сердце, звучит:       — Я тебя люблю.       Вбежавшая в палату медсестра, застыв на мгновение, тихонько хихикает и, уходя, прикрывает за собой дверь.