Плач сирени

Когда мы встретились с ним впервые, я даже не обратил на него никакого внимания, небрежно бросив в его сторону равнодушный, ничего не значащий взгляд. Он был из тех людей, что, появившись в твоей жизни лишь однажды, уже никогда не исчезают из неё. На тот момент я ещё не знал этого. Лишь потом, спустя годы, я признался самому себе, что никакая сделка с дьяволом не обошлась бы мне дороже, чем угасающий взгляд его больших глаз. Он был худощав и несуразно высок. Его неловкий стан выглядел как тростинка, которую можно было легко сломать пополам одним резким движением, но даже под россыпью неизбежных ударов он крутился во все стороны, пытаясь увернуться. На его голове творился вечный беспорядок, выражавшийся в грязных запутанных волосах, где при желании можно было отыскать дорожную пыль и грязь. Он всегда приходил неумытым, грязным, непричёсанным. Из-за постоянного голода его щёки впали слишком сильно — так, что скулы лица стали казаться острыми. Он не отличался красотой, потому что его тело было сплошь покрыто последствиями плохой жизни, что со временем поглотила почти все его внешние достоинства. Он был как будто заточён в гипсовую скорлупу, в неаккуратную формочку для будущего шедевра. Худоба не наделяла его тело изяществом, а лишь пожирала его, каждый день откусывая по миллиметру. Но всё-таки у него была своя гордость — его огромные оленьи глаза, чистые и по-детски невинные. Иногда именно они пробуждали в окружающих жалость, вынуждая их остановить занесённый для удара кулак. Но это происходило так редко, что гематомы на его теле не успевали заживать, как уже появлялись новые, свежие. Он был кем-то вроде мальчика на побегушках, хотя в кругах адекватных людей его деятельность навряд ли можно было так обозначить. Кто-то изготавливал палёные наркотики, а он должен был продать их по подозрительно низкой цене. Более простым языком это называлось «втюхать», но он всегда с важным видом произносил «продать», что как будто делало его взрослым (ему, кстати, на вид было совсем мало — лет шестнадцать). В основном он шнырял по ночным клубам и барам, где его дело действительно могло приобрести бешеные обороты. Он никогда не предлагал в открытую, поэтому его нельзя было поймать с поличным. Он был максимально осторожен, когда сталкивался с потенциальными клиентами в грязном туалете, где было очень легко всё провернуть. У него была удивительная способность распознавать «желающих повеселиться» по лицам — по их красным, заплывшим рожам. И он правда никогда не ошибался. Но очень часто случалось так, что клиенты угадывали низкое качество наркотика и желали не просто вернуть свои деньги, но и отомстить. Конечно, всю боль и несправедливость их судеб впитывал этот хрупкий мальчишка, подставляясь под удары, как под сильные струи обжигающего душа. Его было жаль. Но на самом деле он довольно быстро привык к такой жизни. Ведь так, Антон Шастун? Это всё про тебя, это и была твоя жизнь, ничтожная и низкая. Тебе суждено было стать ангелом, направляющим людей на светлые поступки. Но бог переломал все перьевые косточки перед тем, как выдать тебе крылья. Когда я увидел его впервые, он стоял посреди уборной и извивался в чужих руках подобно скользкой змее. Кровь стекала с его разбитой губы и пачкала воротник некогда белой рубашки, поверх которой была накинута старая куртка. Его глаза не просили помощи; они были устремлены вверх и ничего не выражали. Он не издал ни звука, когда тяжёлый меткий удар пришёлся ему в солнечное плетение. Мне показалось, что он уже был на грани своих сил, если не на кончике своей жизни. Тогда я молча прошёл мимо. Но через неделю я столкнулся с ним снова. Он разговаривал с миловидной стриптизёршей, пытаясь втолковать ей все прелести своей травки. Его лицо, освещённое пошлым полумраком, хранило отметины суровой грязной жизни: синие круги под глазами, царапины, несколько шрамов, распухшие губы. Тогда он впервые посмотрел на меня, но я не смог ничего уловить в его взгляде. После этого он пропал из моей жизни на месяц, а может и больше, так что его облик уже стёрся из моей памяти. Когда он опять предстал передо мной в избитом, жалком виде, я почему-то не сдержался и спросил его, что он здесь делает. — Выживаю, — пожал плечами он и выплюнул сгусток тёмной крови. Я сказал, что помогу ему. Он думал, что это шутка. Я тоже. Но вся моя жизнь — сплошной анекдот. Антон не знал своих родителей. У него была мачеха, которая месяцами не выходила из запоя и очень редко видела Антона, потому что в какой-то момент своей жизни он перестал приходить в то место, что называлось домом. Когда мы шли с ним по ночному городу, он с гордостью заявил, что, после того как его избил один из многочисленных ухажёров мачехи, он стал меньше ощущать боль. По его грустной улыбке я понял, что в нём всё ещё теплилась вера в хорошее. Мне стало жаль, что все надежды, горевшие внутри него, никогда не прольются наружу. Я привёл его в свой большой дом и отправил в ванную смывать с себя грязь, запах сигарет и следы засохшей крови. Он долго провозился там, но моё время скрашивала стриптизёрша, увязавшаяся за нами в тот самый момент, когда ещё в баре я взял Антона за руку и повёл его на выход. Я не был против её присутствия. Ляйсан была прилично одета, а ещё она умела говорить по душам и заваривать вкусный листовой чай. Меня позабавила мысль, что теперь все друзья Антона — мои друзья, так что я засмеялся прямо в улыбающееся лицо стриптизёрши с большим будущим. Антон вышел из ванной и скромно улыбнулся, держась за края чересчур большой футболки, в которой потонуло его худое тело с выступающими рёбрами. — Ах, как похорошел! Ты стал похож на котёнка, — воскликнула Ляйсан. Только я знал, сколько в её словах было правды и неправды в одно и то же время. Шастун действительно стал выглядеть намного лучше, более того — он был почти неузнаваем. Его всё ещё влажные волосы приобрели красивый пшеничный оттенок, а лицо стало нежного персикового цвета. Он не выглядел так, словно вся его жизнь заключалась в продаже наркоты и поиске пищи на ближайший день. Оказалось, что под слоем грязи скрывался миловидный неприметный мальчик, чей взгляд стал ещё более лучистым после того, как всё его тело получило второе дыхание. Ляйсан сравнивала его с котёнком, потому что он был весь таким милым, белым и пушистым. Безобидных игривых котят любят все, их гладят и ласкают — на это тоже намекала стриптизёрша, потому что она желала Антону исключительно доброй и счастливой жизни. Но для меня это сравнение было слишком примитивным. Как и раньше, Шастун напоминал мне птенца. Если кошки были «привязаны» к земной поверхности, то птицы имели возможность взлететь в небеса и отыскать свой истинный путь. Они были свободны ровно настолько, насколько им позволяли крылья. Наверно, я слишком поздно понял то, что он не мог взлететь, потому что невидимая нить тянула его вниз. Я давал ему всё, что он хотел, но его желания никогда не выходили за границы разумного. Антон жадно и быстро ел буквально всё, что я ему предлагал. За все годы жизни его желудок превратился в чёрную дыру, поглощавшую даже несъедобные вещи, лишь бы получить чувство мнимого насыщения. Он не умел пользоваться разнообразными столовыми приборами, зато хорошо читал и считал, хотя не посещал школу. Он был достаточно смышлёным, чтобы понять, что нож на столе — не орудие для убийства. Но это не мешало ему опасливо озираться всякий раз, когда мы садились за обеденный стол. Однажды он неожиданно припал к земле, когда мы шли с ним в торговый центр. Я сказал ему встать, но Антон что-то жадно рассматривал и не слышал меня. Он поднял с земли веточку потрёпанной сирени, которую прохожие уже изрядно потоптали своими ботинками, и улыбнулся так, как улыбаются только дети, ещё не знающие всех тягостей жизни. Антон не послушался даже тогда, когда я попросил его выкинуть эту некрасивую сирень. Я пообещал принести ему новую. Он кивнул, но ветку не выбросил, принеся её домой и бережливо поставив в стакан с водой. На следующий день я без особого труда достал шикарный, просто огромный букет сирени. Вся комната благоухала сладким ароматом, проникающим в каждый угол. Этот запах был настолько сладок, что казался приторным. Пришлось даже открыть окна. Посторонний звук разбудил Антона: он проснулся, тут же обратив внимание на сирень, которую сложно было не заметить ввиду её пышности. Но, к моему большому удивлению, в его глазах не отобразилось ровным счётом никакой радости. Он смотрел на букет без всякого восторга. Сирень была белоснежная. Ему нравилась лиловая. Проскрежетав зубами, я молча вышел из комнаты. Антон поджал губы, не зная, куда себя деть. Он думал, что позволил себе слишком много, чем и умудрился обидеть меня — его спасителя, его бога. Но это не заставило его полюбить злополучную белую сирень, что действительно ослепляла своей красотой и невинностью. Он всё так же любовался лиловой веточкой, которая потихоньку высыхала, хоть и стояла в воде. Я принёс ему нежно-фиолетовую сирень. Его благодарность была неизмерима. Комнаты, по которым он перемещался, стали напоминать райский сад, что вечно благоухал. Пока Антон сладко посапывал в кровати, я, бывало, подолгу сидел у окна с сигаретой в зубах и думал о том, чем эти простенькие цветы заслужили такую большую любовь. Среди миллиона цветов Антон почему-то выбрал именно сирень. Конечно, я неоднократно пытался выяснить у него это, но в ответ он лишь неловко пожимал плечами и улыбался. По цвету его излюбленная сирень была похожа на свежие гематомы, которые до сих пор продолжали появляться на его теле. По форме сирень была похожа на факелы, что горели розовым огнём, который способен был разве что мягко погладить, но не обжечь. По структуре сирень была похожа на шелковистые мохнатые лапки, которые при соприкосновении с кожей даровали щекотливые ощущения. Со временем эти мысли привели меня в тупик, из которого уже было сложно выбраться. Я пришёл к выводу, что каждый человек болел своими страстями. У Антона была страсть к сирени. У меня — к Антону. Жизнь расставила всё на свои места. Он был так благодарен за свою вторую жизнь, подаренную мной, что порой мне становилось страшно. Огонь в глазах Антона говорил о том, что он был готов на любое безрассудство, лишь бы отблагодарить меня, хотя я ничего не требовал от него. Он тянулся ко мне подобно ростку, которому был жизненно необходим солнечный свет. Однако я не источал тепло, в котором он так нуждался. Я мог помочь, но не мог согреть. Несмотря на это, его стоны по-прежнему были полны любви ко мне. Он плакал всякий раз, когда я говорил, что люблю его тело, испещрённое шрамами. По ночам моё имя становилось мантрой на его губах, последней молитвой в его сознании. Я не мог поверить, что держал в руках целое солнце. Его присутствие окрасило мою скучную жизнь в яркие цвета, что со временем ослепили меня и мою бдительность. Сначала я заметил, как из дома стали пропадать мелкие вещи. Первой жертвой похищения стала маленькая статуэтка, стоявшая на камине. Я даже не придал этому большого значения, потому что предметы декора мало интересовали меня. Но за статуэткой последовали более крупные и дорогие штуки, исчезновение которых не могло оставить меня равнодушным. Несмотря на это, я продолжал молчать, по ночам разглядывая его умиротворённое лицо. Он всё чаще стал где-то пропадать. Мне не потребовалось слишком много времени, чтобы выяснить, что он вернулся к своей жалкой работёнке. Я предложил ему другую работу — чистую, честную, законную и весьма прибыльную. Но Антон отказался, не предоставив никаких весомых аргументов. Я махнул рукой. Он был свободен в своём выборе, ведь я никак не ограничивал его. Я не хотел сажать его в золотую клетку, из которой был лишь один выход — это верёвка и стул. Его красота, которую я вернул ему, была недолговечной. Постепенно она сменялась уродством ещё более страшным, чем прежде. Теперь на нём не было следов нищей жизни, от которых ему пришлось избавляться на протяжении нескольких месяцев. Вместо них стали появляться отметины, свидетельствующие о болезни, заложенной глубоко внутри. Если раньше Антон горел юностью, всем своим обликом источая лучезарность, то отныне он стал угасать с каждым днём всё больше и больше. Его болезнь называлась ломкой. Этот мир, в котором крутился и я, пустил свои протоки по его жилам. Мир наркотиков и случайных связей, мир заболеваний и дешёвых сигарет. Привыкнув к нему однажды, он уже не смог выпутаться из него. Антон понимал, что лужа света, в которую я предлагал ему шагнуть, — всего лишь лужа. Море взрывных ощущений и поток наркотической эйфории были ему куда ближе, чем моя любовь. Я нежно гладил крошечные точки, что расползлись по его коже поверх вен. Я целовал его щёки, что уже теряли свою детскую пухлость, приобретённую им благодаря мне. Я выкидывал за ним наволочки, на которых стали появляться следы крови, вытекающей из его носа. Я крепко прижимал его к себе, когда он в судорогах бился на постели и не мог вспомнить даже собственное имя. Я гладил его тело, которое уже не могло отзываться на ласки. Я предлагал ему лекарство, которое моментально выходило из его организма вместе со скудным завтраком. Я продолжал укрывать его одеялом, когда он жаловался, что его морозит. Я шептал ему слова любви, которые стали для него пустым звуком. Я умирал вместе с ним, но у меня всё ещё было право на жизнь, а у него — нет. На его худых бёдрах виднелись отметины чужих пальцев, но я не проявил никакой агрессии, когда впервые увидел их. Меня больше волновали его высохшие губы, разодранные в кровь, и тускнеющий взгляд, который уже ничего не выражал, как и в нашу первую с ним встречу. У него наступило обезвоживание, но он по-прежнему был прекрасен. Жизненные силы покидали его очень стремительно. Мы прекрасно понимали, к чему всё ведёт, но никогда не затрагивали эту тему. Нам казалось, что подобными разговорами мы только приблизим неизбежное. Он лежал на постели, небрежно откинув одеяло на пол. Ему уже не хотелось ни вставать, ни говорить. Я вытирал его слёзы, когда они только-только начинали стекать по впалым щекам. В такие моменты он смотрел на меня бессмысленным взглядом, уже мало что понимая. Мне оставалось только надеяться, что он всё ещё мог отличить меня от других. Я помню, что тогда мне чудом удалось достать веточку пожухлой сирени, потому что была зима. Я положил её, потрёпанную суровым холодом, к нему на грудь. Она всё ещё распространяла слабый аромат. Антон чуть приподнялся, посмотрел на неё и слабо улыбнулся, так что из моих глаз тут же брызнули слёзы. Наверно, сирень — единственный цветок, способный хранить воспоминания на кончиках своих крохотных лепестков. Именно поэтому Антон так сильно любил её. *** Было весьма дождливо, но я всё равно стоял, как многовековой истукан, не меняющий своего положения уже несколько лет. Дождь беспощадно хлестал меня по лицу, так что я морщился — то ли от погоды, то ли от череды странных мыслей. Моя одежда напиталась влагой. Мне было тяжело стоять, но даже ветер, пронизывающий до костей, не мог сдвинуть меня с места. Согнувшись, я бережно положил на могилу веточку лиловой сирени. — Держи, мой мальчик. Плачь. Сирень всё запомнит.