Ближе-дальше

      Уилл замечает не сразу, и он корит себя за слепоту — всё было как на ладони. Ганнибал избегает компании Уилла так же искусно, как Уилл когда-то — казалось бы, тысячу лет назад — избегал его самого.       Они видятся редко, три раза в день, и Уилл если не зол, то недоволен уж точно: ему скучно, из дома они — а скорее один только он — почти не выходят — лишь только аптека, магазин продуктовый, хозяйственный, снова аптека, — и Уилл от тоски практически лезет на стену. Ужасно, ужасно, ужасно. Ужасно быть заточенным в одном доме с Ганнибалом Лектером и не иметь возможности даже поговорить: его избегают. Ганнибал прячется от него изящно, с пугающей легкостью; прячется так, словно они снова вернулись во Флоренцию и вовсе не живут в одном доме, не спят в комнатах, разделённых общей стеной. Уилл изолирован; он будто бы снова в тюрьме, вот только кормят получше: совместный завтрак, обед и ужин — а потом Ганнибал неизменно уходит.       Уилл злится, и злится, и злится, и злится. Он знает, чего от него добиваются: выбранная доктором Лектером тактика Уиллу известна, и он совсем уж не глуп. Разумеется, это манипуляция, и Уилл давно перестал ждать от Ганнибала чего-то другого, однако всё это подло, нечестно и слишком по-детски. Уилл не раз в своей жизни слышал о «Ближе-дальше»: наивно, жестоко, однако работает. Уилл знает: их «ближе» случилось тогда, на обрыве — навряд ли в их жизни бывали моменты интимнее, — а «дальше» идёт до сих пор. Ганнибал с ним играет, как с глупым щенком-малышом: кидает в его сторону мяч, а потом забирает — и не отдаёт.       Нагло и самонадеянно; Ганнибал всего-то ждёт, когда Уилл, заскулив, прибежит к нему бодро, с поджатым к ноге хвостом. Но Уилл не будет так унижаться: он не встанет на задние лапы в надежде хотя бы увидеть — пожалуйста, только бы снова увидеть — свой мячик ещё раз. Ганнибал затеял рыбалку, но не учёл одного: Уилл рыбак сам, и он знает, как подсекают удилище: не резко, не сильно, не рано, не поздно. Ганнибал выжидает, а что — неизвестно. Уилл принимает игру, пускай и не до конца разобравшись в несуществующих правилах. Уилл говорит ему, Ганнибалу, одно лишь «спасибо» — сначала одну неделю, а позже, привыкнув, вторую и третью — на завтрак, обед и на ужин.       Спасибо. Спасибо. Спасибо. Один раз. Второй. И, конечно же, заключающий третий.       Какие бы тактики Ганнибал не использовал, готовит он так же отлично. И все же Уилл — слишком умная для таких игр рыба; он подождёт, когда рыбаку надоест, и тогда они, наконец, всё обсудят. Как взрослые, взрослые люди.

***

      Уилл тихо в душé — но громко снаружи: улыбка едва ли не рвёт его губы — злорадствует. Ганнибал заговаривает с ним спустя две недели:       — Твоя щека заживает, — он гремит металлической — наверняка задевающей его королевское достоинство — вилкой. Их первая встреча за день. Снова завтрак. — Я покупал тебе масло, оно должно сгладить шрам. Ты его видел?       Уилл запивает бекон апельсиновым соком, едва ли не давится и все же громко смеётся. Ганнибал ему тем же не отвечает — ох, как невежливо!       Уиллу больно, зашитая рана невыносимо натягивает кожу его лица, но Ганнибал — наконец-то проигрывает. Рыба срывается: он доигрался, он переждал, и она уплыла бы, конечно, не будь так храбра, вот и Уилл остаётся — а он чуть хитрее, он чуть храбрее, чем недалёкая рыба, — смеётся опять и говорит:       — И вот вас сгубила забота. Какая печаль.       Ганнибал слабо щурится. Разумеется, он недоволен быть проигравшим в своей же игре. Зато счастлив Уилл.       Они продолжают есть, Уилл едва ли не светится от самодовольства — он победитель. Уилл поднимает взгляд, с тихим шорохом отодвигает пустую тарелку.       — Спасибо, всё было вкусно, — и они снова уходят по своим комнатам. В тишине.

***

      Чувство победы пьянит — и Уилл рад. Однако, что делать теперь, он не знает. Уилл думает, составляет план действий — наконец-то он может развлечься.       Проходит день — завтрак, обед и ужин; неизменно три встречи, — и Уилл решает, что и проигравшие заслуживают утешительный приз. Уилл стучится в Ганнибалову дверь. Ответом служит тишина, и это неприятнее, чем игра в «Ближе-дальше». Уилл заходит без приглашения, отгоняя мысли о неприемлемой грубости. Грубо — это играть в молчание после случившегося с ними катарсиса, когда как открытая без согласия дверь всего лишь... немного невежливо.       В комнате Ганнибала пусто. Уилл здесь впервые. Он ожидает увидеть кровать с балдахином, гобелен на стене с воспроизведенной на нем картиной Вильяма Бугро «Данте и Вергилий в аду», тумбы, шкаф на резных тонких ножках, огромное зеркало в пол — конечно же, с массивной посеребрённой рамой, конечно же, антикварное, как и вся мебель в доме... Но Уилл не находит ничего из этого; скромность Ганнибала — он правда говорит это? — его поражает. Уилл хозяйничает в чужом личном пространстве бесстыдно, совесть его молчит — да ей и самой интересно; Ганнибал заслуживает проверку и похуже; такую, после которой одна-две его вещи исчезнут и больше никогда не вернутся, но Уилл, к радости, воровать ничего не намерен. По крайней мере пока что ему, увы, приглянуться ничего не успело.       Уилл знает, где Ганнибал; он слышит шумящую воду. Купается, думает Уилл. Купается, купается, купается. Должно быть, в своих же слезах — горьких от проигрыша. Но это глупо. Их игра не стоила ни одной свечи, значит, не стоит и слез. Хотя Уилл бы был рад посмотреть. Что за зрелище — плачущий Монстр? Уилл счастлив думать о том, что сможет стать для Ганнибала причиной нервного срыва. Уилл уверен, что он бы с задачей справился. О, это было бы лучшей наградой — слёзы побеждённого Уиллом врага. Им нужно сыграть по-крупному снова, поставить на кон гениальные головы, повторить вновь всё то, что преследовало их до падения. Уилл хочет почувствовать их борьбу снова — Ганнибал возбуждает в нем многое, когда опасность исходит от него прямыми и быстрыми волнами, — но для начала им нужно восстановиться. А потом Уилл объявит охоту. Конечно, всего лишь охоту — войну они снова не выдержат.       Ганнибал выходит из ванной комнаты голый, бесстыдный, красивый, и Уилл не теряет контроля. Ему бы смутиться. Да, ему правда бы стоит смутиться. Но Уилл гордится своим безразличием, Уилл снова достойный соперник — он смотрит Ганнибалу в глаза, восседая на мягкой кровати.       — Любовь, любить велящая любимым, меня к нему так властно привела*, — цитирует Уилл, и улыбка его острая, как наточенный Ганнибалом кухонный нож.       Белоснежные зубы Ганнибала сверкают в коротком оскале.       — Жестокий мальчишка, — отвечает он.       Уилл упивается чувством победы. Он доволен собой, и он горд, а Ганнибал не спешит одеваться, и Уилл продолжает сверлить его тело собственным взглядом. О, знал бы он, где окажется, в тот момент между жизнью и смертью — в момент падения.       — Могу я одеться? — вдруг спрашивает его Ганнибал.       Уилл пожимает плечами — настолько, насколько позволяет заживающее ранение — и опускает взгляд ниже. Ниже, ниже, ниже. Румянец кусает его ключицы. Уилл рад, что он в застегнутой на все пуговицы рубашке.       — Ты смущён? — говорит Уилл, продолжая рассматривать чужое тело.       Ганнибал театрально играет мускулами. Уилл сдерживается и не закатывает глаза.       — Нисколько, — отвечает Ганнибал. — А ты?       Уилл тихо смеётся.       — Доктор Лектер, — шепчет он, громко втягивая носом воздух. Пахнёт сладким гелем для душа. — Вы видите смущение на моем лице?       Уилл поднимает голову, снова смотрит Ганнибалу в глаза: брови приподняты, лоб украшают морщины. «Пожалуйста,» — проскальзывает в памяти обоих. Уилл будто бы снова просит Ганнибала помочь, но это — совсем не так. Не теперь. Ганнибал понимает. Он говорит, продолжая стоять на месте:       — Я вижу желание позлорадствовать, — чуть сдвигается он. Уилл следит за движением: Ганнибал берет полотенце. — И мне это нравится.       Уилл улыбается, одним движением откидываясь на Ганнибалову кровать. Слишком мягко, слишком приятно. Оседает на языке таким же теплом, как чувство собственного превосходства.       — Чудесные одеяла, — протягивает Уилл.       Ганнибал, занимающийся чем-то, что Уилл заметить не может, громко выдыхает воздух — нормальные люди называют это «хмыкнуть», думает Уилл.       — Благодарю, — вежливый до зубного скрежета, Ганнибал-убей-их-всех-Лектер. — В скором времени тебе пошьют точно такие же. Можешь забрать их сам, если хочешь.       Уилл переворачивается на живот, упираясь лицом в мягкое покрывало.       — Ох, так я не Рапунцель? — неразборчиво спрашивает он.       Кровать прогибается, и Уиллу приходится приподняться. Ганнибал мажет свои раны кремом — таким же, каким их смазывает по вечерам и утрам Уилл, — и его бедро, обтянутое блестящим голубым шелком пижамных штанов, касается бедра Уилла. Конечно же, он мог сесть и подальше.       — Думаешь, ты заточен? — интересуется Ганнибал.       Уилл притворяется, что размышляет.       — Нет, это вряд ли, — приходит к выводу он. Ганнибал спокойно кивает. Уилл быстро оценивает желто-синий синяк на его плече. — Твои раны заживают?       Ганнибал трагично — возможно ли это? — закручивает крышку от мази. Уилл едва ли не предсказывает его слова. Ганнибал говорит:       — Некоторым ранам никогда не зажить.       — О, ну что за королева драмы, — хмыкает Уилл.       Ганнибал смеряет его красноречивым взглядом. Уилл двигается на свободную сторону кровати под этим натиском; пускай Ганнибал называет это так, как угодно его душе — грубость, самоубийство или обычный проступок. Уилл вытягивает ноги на кровати, подбивает под голову идеального размера подушку. Он бы остался здесь спать. Наверное, было бы слишком.       — Ты пришёл только для того, чтобы посмеяться над моими чувствами, процитировав Данте? — вдруг говорит Ганнибал.       Уилл удивлённо смотрит в его сторону.       — Я не смеялся над твоими чувствами, — неуверенно тянет он.       Ганнибал кивает и достаёт из верхнего ящика обычной — без резных тонких ножек — тумбы очки и книгу.       — Прошу прощения, — извиняется Ганнибал, надевая на нос очки. Уилл не верит своим глазам. Его опять игнорируют. — Мне показалось.       И Ганнибал открывает книгу, и Ганнибал начинает читать. Уилл не видит обложки, но замечает пару слов на французском. Отлично, зарубежная классика. Да, чем бы ещё заняться. Разумеется, давайте сейчас почитаем.       Уилл терпит долгие тридцать минут. Ганнибал мелодично шуршит страницами, переворачивая их одну за одной, а Уилл удивляется тому, почему все ещё лежит на чужой кровати. Нужно было уйти раньше. Сейчас уже глупо, он словно чего-то ждал. Позиция лидера потихоньку его покидает. Уилл борется и не желает сдаваться так просто. Он говорит, зная, что сможет привлечь внимание только так:       — Я скучал по нашим разговорам, — он звучит твёрдо, уверенно, почти так же, как когда только зашёл сюда. Уилл знает: Ганнибал до безумия сентиментален. «Мы не могли уйти без тебя», «я подарил тебе редкий дар»... Уилл всё это слышал не раз. Это даёт ему преимущество, создаёт какой-никакой, но всё-таки козырь в его рукаве. Уиллу нравится думать, что он особенный. Для него.       Ганнибал косо смотрит на Уилла в ответ на его слова. Он не откладывает книгу, но хотя бы перестаёт уделять ей всё своё внимание.       — Поверь, земной пришелец, хуже нет, чем вспоминать о счастье в дни печали*, — вдруг цитирует он.       Уилл смеется и отворачивает свою голову от Ганнибала. Отличный потолок, думает он. И все же он ожидал увидеть хотя бы немного искусства.       Ганнибал снимает очки, убирает в верхнюю полку книгу. Он не спешит тушить свет — всё же Уилл обязан уйти,— но и не выгоняет. Пока. Вместо этого он говорит:       — Я тоже, Уилл.       — Ты тоже что? — поворачивается к нему Уилл.       Ганнибал улыбается краем губ, проводит по ним языком. Он отвечает:       — Тоже скучал по тебе, разумеется.       И Уилла пьянит это так же, как и победа. Пьянит, будоражит, храбрит. Добавляет уверенности, пускай даже с капельку в море. Уилл отворачивает голову от Ганнибала — он честно устал это делать — и предаёт своей позе небрежность. Уилл скучает по виски. Плохому дешевому виски. Он не мечтает надраться, но все же скучает по виски. Уилл говорит:       —Ты самоудовлетворял себя, пока был в заключении?       И Ганнибал отвечает мгновенно:       — В этом не было необходимости.       Уилл кивает.       — Понятно.       И Ганнибал отбивает удар:       — Был ли ты в достаточной мере сексуально удовлетворён дома, своей фальшивой женой, Уилл?       Уилл смеётся; это, по правде, забавно. Он приходил сюда не за этим. За чем же тогда? Он сейчас и не вспомнит. Уилл просто рад, что они вновь общаются. И эта радость, конечно, пугает, ведь Ганнибал вспоминает о Молли, о солнечной радостной Молли, но Уиллу... не стыдно. Ганнибал взрастил его, как любимый цветок, полил его кровью, слезами и лихорадочным потом — Уилл становится худшей версией самого себя.       — Теперь все это выглядит так, словно я на сеансе у очень хренового сексолога, — выдыхает Уилл.       Ганнибал никак это не комментирует. Разумеется, он уверен в своих способностях, затрагивающих сексологию. Уилл даже не будет спорить, но задирать Ганнибала... в достаточной степени удовлетворительное занятие.       — Мы никогда не говорили о сексе раньше, — говорит Ганнибал.       Он наконец-то настраивается на беседу. Уилл ждал этого едва ли не месяц. Уилл выдыхает раздраженно, и он не знает, что раздражает его больше: рвущаяся из него улыбка — неуместная, причиняющая боль щеке — или слова Ганнибала. Должно быть, все вместе.       — Конечно, мы не говорили об этом до этого, — язвит он. — Но сейчас это стало отличной темой для разговора после трёх недель молчания, не правда ли?       Ганнибал аккуратно ведёт плечом — и это никогда не трактуется как «я не знаю».       — Ты сам её начал, — говорит Ганнибал. — У кого что болит, Уилл...       Уилл громко его прерывает:       — Черт возьми, вот поэтому я с тобой и не общался!       Ганнибал улыбается — широко, безболезненно — и отвечает:       — Это я с тобой не общался.       Уилл зло смеётся, потирая лицо рукой. Он трёт, трёт, трёт и трёт. В его голову приходит невероятно отвратительная идея. Он пытается вытравить её из своих невкусных мыслей.       — Детский сад, Ганнибал, — упрекает Уилл тихо.       Ганнибал согласно кивает. Он звучит серьезно и твёрдо, когда говорит — Уилл бы сказал, что почти повышает голос:       — Что же, наберись храбрости говорить как взрослый.       И Уилл тихо вздыхает. Шуршат чересчур приятные одеяла.       — Окей, — цедит воздух Уилл. Он недолго думает, а потом говорит то, что говорит, и делает то, что делает: — Что если я подрочу тебе?       Однако его рука уже там — уже на бедре Ганнибала, сжимает гладкую-гладкую ткань, под которой, должно быть, такое же отвратительно гладкое нижнее белье — Уилл не знает, он ведь не видел.       Ганнибал напрягается. Уилл напрягается тоже, но ненадолго: он ощущает власть. Да, это не то, за чем он пришёл. Он вспоминает: он пришёл позлорадствовать. Что же... почти.       Ганнибал, вдруг расслабившись, наконец отвечает:       — Будет чудесно, не правда ли? — и голос его такой хриплый, такой сладкий, такой...       — Заткнись, — шепчет Уилл, пробираясь под — разумеется, шелковые, разумеется, гладкие — боксеры. — Заткнись, боже, — он зажмуривает глаза, прикрывает их свободной рукой, а второй — занятой — добирается до... до Ганнибала. — Ты знал, зачем я пришёл, — тихо сглатывает свой проигрыш Уилл. Он обхватывает неэрегированный пенис рукой и начинает движение. Слишком сухо. — Ты...       Ганнибал тихо шикает, отодвигая чужую руку. Он проводит ладонью по лбу, собирая скопившийся пот, слишком жарко — и Уилл, секунду назад потерянный, снова приобретает уверенность. Ганнибал наклоняется к тумбе, открывает черт знает какой — Уилл не следит, он глупо сжимает и разжимает освободившиеся пальцы — по счету ящик, и в нем лежит масло — массажное, детское, гиппоаллергенное; Уилл покупал такое Уолтеру, господи, только не это.       — Я предпочитаю добиваться желаемого постепенно, растягивая удовольствие, — говорит Ганнибал, возвращаясь на мягкую постель.       Уилл забирает масло, игнорируя упаковку. Ему не нужны ассоциации. Он выдавливает немного на ладонь. Теперь им должно быть легче.       — А мне нравится делать все быстро, — вспоминает ответить Уилл. Когда его рука возвращается в гладкие-гладкие пижамные брюки, он ощущает приятную — его самооценка взлетает, не дождавшись команды хозяина — твердость. — Импровизировать.       Ганнибал тихо хмыкает. Уилл гладит его скользкой от масла рукой, царапая подушечкой пальца уретру.       — Удовлетворял ли ты мужчину когда-либо до этого? — вдруг задаёт вопрос Ганнибал.       Уилл выдыхает и тихо сглатывает. Что он сделал не так?       — Нет, — недовольно цедит в ответ.       Уилл слабо сжимает ладонь, протягивает сжатые в кольцо пальцы до головки, смазывая предэякулят. Ганнибал прикрывает глаза. Отлично, думает Уилл. Все претензии разрешились сами собой.       — Что же, волшебно, — выдыхает вдруг Ганнибал. Уилл облизывает пересохшие губы — он возбуждается всё сильнее, и вот теперь ему стыдно; ужасно, ужасно, ужасно. Уилл сжимает Ганнибала сильнее, чем следует. — Продолжай импровизировать, Уилл, но не так усердно, — тут же реагирует он.       Уилл выдыхает — слишком много всего для него одного — и роняет голову на плечо Ганнибала.       — Я уберу свою руку, — угрожает он, прерываясь на полуслове: пальцы Ганнибала вплетаются в его спутанные после вечернего душа волосы. Уилл собирается и продолжает: — ...если продолжишь давать мне советы по дрочке.       Ганнибал сильнее сжимает пальцами затылок Уилла. Он прижимает его лицо к своему телу, и Уилл находит носом ключицу, не решаясь ни целовать, ни слизывать с раскрасневшейся кожи пряный запах геля для душа.       — Мне стоит быть послушным, — хрипит Ганнибал на ухо, и Уилл ускоряет движение ладонью — вверх-вниз, вверх-вниз, он старается делать все так же, как делал когда-то себе.       Ганнибал перебирает его волосы тёплой спокойной рукой. Он рвано дышит, Уилл глубже прячет лицо в чужой коже.       — Да, — отвечает он. Его бедра вдруг притираются к оголенной ноге Ганнибала, и Уилл слабо жмурится, — тебе стоит.       Ганнибал обхватывает его талию второй рукой; он прижимает, прижимает, прижимает всё ближе, и Уилл не может вырваться, он только двигает своей рукой, мечтает притронуться к себе, мечтает о конце, потому что этого слишком много, и он так давно не чувствовал себя желанным, так давно не... Хорошо настолько, что больно, и плохо, и не хорошо уже вовсе; Уилл вряд ли всё это выдержит.       — Хорошо, Уилл, — хрипит Ганнибал, и его рука тянет голову Уилла наверх. В зрачках Ганнибала — лишь Уилл, только он, только... Уилл закрывает глаза. Он не может видеть так много. — Посмотри на меня, мой любимый, — тихо просит его Ганнибал. — Ты делаешь все замечательно. Ты такой чудесный, хитрый, красивый, талантливый мужчина. Продолжай.       И Уилл смотрит, он смотрит, смотрит, смотрит и слышит — Ганнибал ему поклоняется, он его, разумеется, любит, и Уиллу больно. Всего слишком много.       — Я не могу, — тихо шепчет Уилл, освобождая руку.       Он кое-как вытягивает её из-под их тел: она мокрая, горячая, а на вкус, он уверен, как хищный блеск в затопленных кровью глазах Ганнибала.       — Здесь нужно, чтоб душа была тверда, — шепчет ему Ганнибал, и Уилл старается не сморгнуть на его лицо слезы. — Здесь страх не должен подавать совета*.       Уилл закрывает его рот чистой ладонью. Он не замечает, как сильно давит на чужое лицо, пока говорит:       — Заткнись, — шепчет он. — Заткнись, ради Бога, молчи, я сказал.       И Ганнибал замолкает: он ждёт, когда Уилл решит, когда разберётся, когда соберётся. И Уилл убирает от губ Ганнибала руку. Другой он снова пробирается под пижаму. Ганнибал все такой же твёрдый и влажный от масла, от естественной смазки. Уилл возвращает лицо в изгиб Ганнибаловой шеи.       — Поцелуешь меня, Уилл? — едва слышит Уилл, возобновив движения своей руки.       Он замирает, но быстро приходит в себя.       — Не сейчас, — шепчет Уилл, стараясь не задохнуться от сильного запаха Ганнибала на всем своём теле, внутри и снаружи, везде. — Не сейчас. Дай мне закончить с твоим ебаным членом, Ганнибал.       Ганнибал хмурится, обхватывая лицо Уилла ладонями. Он смотрит в глаза, но не видит ни слез, ни злости, ни своего отражения. Уилл не знает, какие эмоции ему выпускать: внутри него слишком много всего.       — Я прошу тебя, — уговаривает Ганнибал.       Уилл кивает, кивает ещё раз, ещё, и ещё, и ещё, он все же отказывает и прячет лицо в сладко-мягкое одеяло.       — Я сделаю это позже, — обещает он, на секунду встречаясь с Ганнибалом взглядом. — Тебя слишком много сейчас. Я не могу.       Ганнибал облизывает губы и заправляет за ухо Уилла темную прядь волос. Нежно, с любовью. Уилл не помнит таких касаний.       — Уилл, — тихо шепчет ему Ганнибал, и Уилл поджимает губу, выворачивая свою руку удобнее.       Ганнибал может кончить от пары движений, Уилл чувствует и не старается продлить момент. Он вдруг устаёт.       — Просто дай мне... — шепчет Уилл тихо, — дай мне скорее закончить. Я хочу. Я правда хочу.       Ганнибал прикрывает глаза — он ценит его, и ему это было нужно. Он отдаёт себя Уиллу, и Уилл это видит: он обводит пальцем головку — один раз, второй, — и пальцы Ганнибала возвращаются в его волосы, сжимают, сжимают, сжимают, и Уилл отчего-то уверен: больше его не оттянут, Ганнибал не захочет увидеть его глаза снова, но он все же пытается, и Уилл поддаётся. Ганнибал красив, и он на пределе, и Уилл слышит громкий прерывистый выдох — горячее семя выплёскивается ему в руку, на сжавшийся мягкий живот. Уилл проводит по Ганнибалу ещё пару раз, лениво сцепив свои пальцы в кольцо, и он послушно выносит любое — короткое, долгое, сладкое — прикосновение.       Уилл выжат, он истощён, и он не уйдёт в свою комнату — он будет здесь до утра, он останется рядом до завтрака, до обеда, до ужина, до трёх «спасибо». Всё это заняло у него так много сил. Словно снова прыгнуть с обрыва, словно снова пуститься в бега, словно выиграть охоту, словно... переродиться. Будто бы стать новой версией самого себя: очищенной от старых пороков для новых, освещённой для тьмы, истощенной до смерти, конечно, для жизни.       И Уилл думает: дальше — больше; ну а пока что чем ближе — тем интересней и тем мучительней их игра.