Личностная стагнация.

Скарамучча сходил с ума. Как бы часто он не рефлексировал, стараясь убедить себя в обратном, он осознавал: он не в порядке. Сказать честно, он не знал, как он довел себя до этого. Его жизнь особо не отличалась переломными моментами, все было циклично и спокойно, так почему же сейчас он лежит на ледяном кафеле в сан-узле, прижимая к себе растерзанное в кровь запястье. Скарамучча не мог объяснить свои действия никак. Он не чувствовал угнетения со стороны других, – угнетать было некому – он не чувствовал себя в критическом состоянии. Он не преследовал невозможной цели. Он просто делал это. Каждый день. Каждый день заканчивался попыткой самоубийства. Он знал: он никогда не убьет себя. Он трус. Ему не хватит уверенности. Он не осмелится. У него нет повода. Он знал: он делает это для привлечения внимания. Он хочет, чтоб его пожалели. Он хочет, чтоб на него обратили внимание. Он хочет побыть истеричкой. Он не хочет умирать. У Скарамуччи были друзья. Точнее, он не был уверен, какие между ними отношения. Он просто ввязвался в какую-то крупную банду, занял там престижное место и занимался абсолютным ничем. Его часто принимали за ребенка и дразнили этим. Что поделать: ну не выглядит он на 28. Когда фатуи – так обозвала себя та банда – узнали, что этот малец там далеко не самый маленький, они удивились. Внешне, Скарамуш кое-как мог дотянуть до 14ти. К тому же, он еще и ростом не вышел. Когда самый младший из них – двадцатилетний Тарталья – пошутил про его рост, он получил удар в челюсть с ноги и три месяца госпиталя. Тогда все усвоили, что шутить про рост Сказителя не стоит. Кстати о Тарталье. Он был единственным, кому Мучча, в какой-то степени, доверял. Скарамуш и сам не знал, с чего он стал общаться с этим рыжим идиотом. Тот просто появился в его жизни в какой-то момент и он его, почему-то, принял. Их взаимоотношения были.... Странными. Слишком. Уже никто не удивлялся, если при встрече они начнут обниматься и целоваться. А потом Мучча уснет и Чайлд понесет его домой на руках. К себе домой. Они никогда не признавались друг другу в любви. Они никогда не начинали встречаться. Просто в какой-то момент они пересекли несуществующую черту и даже не обратили на это внимания. Запоздало, они поняли, что черты не было изначально. Вот и сейчас, когда Мучча лежит в начинающей сгущаться лужке крови, он думает о том, как бы было хорошо сейчас обнять Тарталью. Но это не произойдет. Тарталья далеко. Кажется, за три города отсюда. Он не придет, как бы Сказителю этого не хотелось. Поэтому ему ничего не остается кроме как встать, предварительно обмыть руку ледяной ржавой водой и вернуться спать, даже не удосужившись смыть пятно на кафеле. Это все равно не имеет смысла. *** Его синяки под глазами слишком велики. Он выглядит отвратительно. Он помятый, не выспавшийся, не умытый, с кучей повреждений. Вероятно, у него уже заражение крови. Оттенок кожи был приближен к зеленоватому. Волосы стали ломкими и тусклыми, местами поседев. Кожа невероятно истончилась, стали видны венки, сбито отбивающие циркулирующий неровный ритм сердцебиения. В уголке губ застыла кровь, сами губы посинели: не то от недостатка витаминов, не то от холода. Он не хотел думать о том, как плохо выглядит. Он хотел спать. Глаза слипались ежеминутно, он пытался спать, но у него не получалось. Он не может спать один. Он не готов к таким переменам. Достав из холодильника банку какого-то очень дешевого энергетика, которую забыл Тарталья, он не задумываясь опустошил ее, надеясь, что это поможет. Как глупо. Ему нужно сходить в магазин. Ему нужно сходить в универ. Ему нужно позвонить Синьоре и сказать, что он все еще жив и волноваться не стоит. Ему нужно навести порядок в квартире. Ему нужен Т а р т а л ь я. Но его нет. Ничего нет. Смысла нет. Желания нет. Мыслей нет. Есть только Т а р т а л ь я. Он хочет обнять его, до хруста ребер. Он хочет целовать его до прокусаной губы. Он хочет впиться в его шею до кровавого следа. Он хочет увидеть слезы и кровь из носа. Он хочет любить. Он хочет бить. Он хочет успокоиться. Он хочет Т а р т а л ь ю. Он его не получит. Тарталья не дурак. Он понимает, что происходит. Ему это не нравится, но он ничего не сделает. Оно ему не нужно. Он ему не нужен. Он хочет н о р м а л ь н у ю жизнь. Но разве Скарамучча ненормальный? Конечно. Он это не признает. Он будет отрицать. Он будет кричать. Он будет рвать и метать. Он не примет ничью помощь. Он с а м с п р а в и т с я. Он лежит на полу. Снова. Он всегда лежит на полу – в доме просто напросто нет мебели. Его квартира, если ее можно таковой назвать, находится в подвале. Холодно, сыро, мрачно. Он не жалуется. Весь дискомфорт всегда глушил Тарталья. Он обнимал, он целовал, он грел, он любил. Мучча не верит, что его любят. Он хочет убить Тарталью. Ведь он уверен, что тот его не любит. Они не виделись три месяца. Мучча еще ни разу не выходил из дома. Добрый Дотторе на пару с Синьорой приносили ему еды несколько раз, получая в ответ кивок и стопку денег. У Муччи было много денег. Очень. Они были ему не нужны. Ему был нужен Тарталья. И Тарталья пришел. Неожиданно. Незвано. Бесполезно. Он прошел в холодную квартиру, выдыхая клубок горячего пара, что сулило о достаточно низкой для жилого помещения температуре. Он зашел на кухню, увидев там Скарамуша. Он сидел на коленях в одной майке и шортах. Перед ним стояла кружка уже давно остывшего чая. Мучча смотрел в стену и не шевелился. Он дышит? Тарталью не заметили. Тарталья подошел к Мучче и сел сзади него, быстро накидывая на его подрагивающие плечи свое пальто. Жест был замечен не сразу. А когда был замечен Скарамучча вздрогнул. Резко обернувшись на предмет воздействия он всхлипнул. Громко, рождая эхо в тишине. Он посчитал, что окончательно рехнулся. Обняв Тарталью и осознав, что тот вполне настоящий, Мучча заплакал. Горько, громко, безостановочно. Он мало плакал. Очень мало. Сейчас эмоции, которые он отвергал, лились наружу. Счастье – вот он, Тарталья, перед ним, снова рядом — ощущалось терпкостью трюфеля на кончике языка. Злость – на себя, на него, на весь мир – горчила неспелым терном у корня. Усталость – он неистово хотел спать – приторно опаляла рецепторы заплесневелой сладостью, вызывая рвотный позыв. Успокоив себя, успокоив свой мозг, Сказитель сглотнул, поднимая взгляд на Тарталью. Чайлд смотрел на все как на должное. Или нет? Взгляд сочился отвращением. Скарамуша прошиб табун мурашек. Он не хотел думать, что заставило его так исказиться. Он боялся. Вдруг, Чайлд разочаруется. Бросит его тут одного. В холоде. В тишине. В этой чертовой тишине, убивающей, сгрызающей, рождающей тупую боль в сердце, мозге, теле. Он ненавидел это. Ему хотелось уничтожить ее полностью. Слезы вновь навернулись, но он их сдержал. Тарталья прошелся указательным пальцем в уголках глаз, собирая блестящие слезинки. Он поцеловал его. Нежно, трепетно, без интимного намека. Он поцеловал его, намереваясь внушить, заставить поверить, убедиться в том, что он – Чайлд – любит Муччу. Любит сильно, до дрожи пальцев, до болезненных мыслей, до крыш и сигарет. Он любит его. Всем сгнившим, съеденым крысами, ободранным кошками сердцем. Он. Его. Любит. Мучча вжался в Аякса словно тот единственный выход из безумия, боли, страха, холода. Он правда им был. Нерушимая в глазах Сказителя скала, защищающая от боли, бед, катастроф. Так и было. Скарамучча отстранился, дыша через раз, обнимая крепко, требовательно. Аякс погладил его по волосам, взьерошил их, провел пальцами по спине и снова на голову. Поглаживающие движения успокаивали, убаюкивали, притягивали. Время застыло в секундной конвульсии, мир завертелся слишком быстро, все перевернулось и засияло. Стало так тепло-тепло. Он наконец уснул.