и глаза мои смешно, как у иконы, заслезятся

Арсений умеет улыбаться, как никто другой – неуловимо щемяще, пронзительно, остро. И глаза, всегда влажные, блестящие, как у ненастоящего, выдуманного, киношного человечка, - не добавляют его улыбкам лёгкости. Арсений похож на икону, давно забытую в дальнем углу пыльного серванта, икону, что смотрит на жизнь, но то ли не может, то ли не хочет к ней прикоснуться. Вся жизнь – в его голове, всё значимое, важное – только внутри. От этого он иногда кажется безумцем, отвечающим невпопад, эдаким грустным клоуном, отчаявшимся весельчаком. Но он искренне любит людей, упорно остающихся с ним рядом, и каждый из них имеет для него поистине большое значение. Один – сокрушительно огромное. Говорить о себе непросто, с первых слов все чувства кажутся глупыми, незначительными, притворными и неестественными, как скверно выполненные марионетки из детского областного кукольного театра – ни вдохновения в них, ни красоты. Говорить о себе непросто и неприятно, но иногда приходится, потому что заветная мантра «нет, что ты, всё в порядке, я в норме» работает отлично, но на сотый раз перестаёт вызывать доверие. Приходится себя насиловать, чтобы остаться хорошим другом. Это происходит так: Вокруг происходит зима, оглушительная и снежная, бесконечным покрывалом сжимающая с двух сторон извивающееся змейкой тело трассы, и небо черно, а снег коричнев и нем. За окнами несущейся на разрешённой скорости машины – мороз и ветер, Серёжа смотрит только на дорогу, вырываемую у темноты фарами кусок за куском, и молчит, выжидательно и сосредоточенно. Арсений, уже переставший настаивать на том, что ничего скверного с ним не происходит, смотрит на всё никак не согревающиеся в салонном тепле свои руки, сложенные на коленях тревожным перевёрнутым ковшом, и ищет хоть немного подходящие слова. Серёжа похож на хорошего друга менее всех живущих на третьей от Солнца планете, но за такого, как он, друга можно было бы и душу продать какому-нибудь безумному скупщику. - Слушай, мне всё равно, как это будет звучать, главное – что именно ты скажешь. Не знаешь, с чего начать? Да с чего угодно, главное, начни уже. Серёжа следит за дорогой, не смущает пытливым взглядом, но этого слишком мало, чтобы перебороть что-то в себе, - огромное, важное, - не привыкшее наружу, умеющее лишь в самое себя. Шины с тихим мерным хрустом сминают тонкий снежный наст, и звук этот успокаивает, убаюкивает. - Всё дело в том, что я… я больше ни во что не верю… И пытаюсь, вроде, но не выходит… В переполненной тяжёлыми сонными мыслями голове, сначала тихо-тихо, но делаясь всё громче и отчётливей, поднимается музыка: неопределённо знакомая тревожная мелодия, скрипка и взвинченное фортепиано, обречённый тихий женский голос, мелодичный и успокаивающий – мужской. Слово за словом, собственный голос теряется в этой музыке, оставаясь слабым неразборчивым эхом. Рот говорит, но уши не слышат собственных слов: Арсений закрывает глаза и слушает музыку внутри своей головы, отрешаясь от бессмысленности, глупости, театральности собственных признаний. Оказывается, в нём очень много слов, целые полчища, тысячи и тысячи слов, и они сыплются изо рта, громоздятся на коленях неопрятной кучей, падают на грязный от растаявшего снега с ботинок пол, моментально перестают мерцать, прозвучав. Быть может, без них внутри освободится немного места, которое получится заполнить чем-то счастливым. Всё той же верой, - хоть в себя, хоть в Бога, хоть в светлое будущее, хоть в Гарри Поттера, - когда так пусто внутри, выбирать не приходится. Хорошо, что он не слышит собственных слов, не сгорает со стыда, не обрывает себя, умолкнув, – отплатить доверием за дружбу, это то малое, что он в состоянии сделать, толком не имея внутренних душевных сил. Внезапно начавшаяся музыка, вплетённые в неё два голоса, пройдя по кругу пару десятков раз, постепенно стихает, обнажает реальность такой, какова она есть: привычная для столицы пробка, сломанный светофор, красные огни фар вставшей перед ними машины. - И как ты с этим справляешься? – спрашивает Серёжа, бросив на друга первый короткий взгляд. - Как-то. – Арсений пожимает плечами. – Не знаю, как. Молчат. - Можно, - спрашивает Серёжа, притормозив у дома Арсения, и голос его чуть дрожит на гласных, - я кое-что тебе скажу? - Валяй. - Не знаю… Мне показалось, что ты сам себя не слушал, пока говорил. Ты хоть в курсе, в чём исповедовался? - Если честно, нет. - Я так и понял. Так вот тебе пища для размышлений, друг мой. Ты упомянул многих, кто сейчас есть в твоей жизни, но имя Шаста ты произнёс раз пятнадцать, как минимум. И вот ещё – когда ты о нём говоришь, всегда улыбаешься, грустно так, как с иконы. Просто подумай об этом. - Нет, - спокойно говорит Арсений, открывая пассажирскую дверцу и шагая в искристый сыпучий снег. – Нет, конечно. Глупости. Как только выучиваешься планомерно и рассудительно размышлять о происходящем в жизни, ровно в этот момент нужно оперативно учиться не думать вовсе. Иногда честнее себя обманывать. Иногда правда хуже любых выдуманных историй, даже самых страшных и трагичных. Иногда правда – то, что стоит похоронить, не дав набраться сил, разрастить, заполнить щупальцами-ветками всё вокруг. В квартире темно и холодно от зимы, мёртво тихо от навалившегося на город снега. Иногда в человеке душа огромна и сердце пылает, а сам человек, все равно, - маленький и незначительный, крохотный и бессильный. И не поборешься с этим, не изменишь никак, и остаётся только терпеливо, стиснув зубы, ждать. В февралях всегда особенно тяжело, до самого последнего дня. Вот и ждёт. Садится в тёмной гостиной, едва найдя в себе силы, чтобы стянуть кроссовки, опускает голову, смотрит на едва различимые в густой серости непослушные от мороза ладони, и только и делает, что медленно дышит. Мысли вырываются из головы упорно, что с ними ни делай, вьются тонкими спутанными кровеносными сосудами, сплетаются в клубки, неопрятные колтуны, множатся, скрипят нутряной своей колючей солью, и постепенно их становится так много, что в небольшой комнате с низкими потолками вовсе не остаётся свободного воздуха. Если поставить все эти мысли одну на одну, скрепить, вытянуть в сплошную прямую, можно было бы дотянуться этой воспалённой линией до луны, обогнуть её трижды и вернуть обратно, на Землю, ввернуть конец обратно себе в голову, и вот тогда бы цепь замкнулась. Сосуды и артерии мыслей, ветвистым деревом распустившиеся в тёмной комнате, едва уловимо мерцающие тревожно-алыми переливами, медленно ворочаются, перемещаются, и у него не остаётся сил их контролировать. Пусть себе вьются, пусть душат, может, задушат уже, и станет легко. Линии мыслей перемещаются, скользят, словно издеваются, постепенно сплетаясь в очертания силуэта, который невозможно не узнать, сколько ни пей, сколько ни ври себе, сколько ни анестезируй улыбками, разговорами, фильмами, самолётами и поездами, встречами и алкоголем, - ничерта не помогает, совсем ничерта. Мысли тонкими тревожными нитями сплетаются в пугающе детальный силуэт – живой и подвижный, во всех крохотных подробностях повторяющий образ слишком давно сводящего с ума человека: браслеты, кольца, широкая кофта, чуть растянутые на коленях спортивки, огромные кроссовки, неаккуратно зашнурованные. Кажется, что в красноватых линиях, заполонивших собой всё пространство, можно разобрать каждый изгиб беспокойной чёлки, выпирающие косточки на хрупких запястьях, обкусанные ногти, смешные торчащие уши… но у силуэта нет глаз. Нет глаз и вообще нет лица - сплошная пустота, и больше ничего. Изображение замирает, сложившись, силуэт перестаёт двигаться, слепо смотрит прямо в душу, словно чего-то ждёт. - Я тебя не звал, - тихо врёт Арсений, лениво страшась собственно безумия, подступившего теперь слишком близко. – Проваливай, пожалуйста. Пожалуйста, исчезни ко всем чертям. Всё сущее состоит из одних только мыслей о единственно нужном человеке, клубок мыслей подбрасывает воспоминания о запахе парфюма и некрепкого кофе, щедро разбавленного холодной водой, кондиционера для одежды, ментолового шампуня, лака для волос, фастфуда, колы, кожи обивки сиденья автомобиля и сигарет, сигарет, сигарет. И это позволяет безумию сделать ещё один крохотный угрожающий шаг, почти обнять, почти в себе растворить. - Ты мне не нужен, совсем не нужен, - говорит Арсений, и голос его слаб и шершав. - Нет, - говорит сплетённое из сосудов и вен мыслей видение, качает призрачной головой. – Я тебе нужен больше, чем воздух. А вот ты мне – ни капли. Не нужен ты мне и никогда не будешь, что ни делай. - Знаю. - Лузер. - Знаю, знаю! Оставь ты меня, оставь, не мучай! Пожалуйста, исчезни, растворись, пропади нахрен! - Ты сам, - беззвучно говорит безумие, безлико усмехаясь, - меня вызываешь каждый раз, когда оказываешься один. - Я всегда один. Арсений закрывает глаза, прижимает к ним кое-как отогревшиеся руки, дышит тихо и мелко, и просто ждёт, пока кошмар исчезнет. Кошмар исчезает нехотя, постепенно и нехотя, после себя оставляя только фантомный и невозможный, едва уловимый табачный запах. И вот теперь становится по-настоящему пусто: и в квартире, и в сердце, и в целом мире. Если можно было бы из себя эти мысли вырезать, купировать их навсегда, - Арсений лёг бы под нож даже без наркоза. «Пожалуйста, - пишет он под утро, непослушными пальцами выстукивая по тусклому и тошнотворно желтушному дисплею телефона, - не говори об этом никому». «Лучше бы ты спал, - приходит ближе к полудню. – Я не трепло, расслабься». Расслабиться не получается совсем, хоть капельку. Говорят – проповедники, психологи и алкоголики, - что любому станет легче, стоит хорошенько выговориться. Но это глупость какая-то, неправдоподобная лживая чушь, потому что от недавней бессмысленной исповеди, хоть он не запомнил ни единого сказанного слова, становится только тяжелее, муторней, и неоформленное в конкретику беспокойство выматывает последние силы. Остаётся надеяться на то, что Серёжа забудет всё, что услышал, все пятнадцать упоминаний имени, которое Арсений произносит вслух только в случаях крайней необходимости, а мысленно – вовсе никогда. Арсений умеет улыбаться, как блаженный мученик с иконы, и глаза его, пронзительно голубые, всегда остаются чуть влажными, словно несмелые слёзы просятся на щёки, но не решаются показаться. Арсений улыбается с упорством маленького человечка, несущего в пылающем сердце огромную мечту, но выглядит всё более больным и вымотанным. Наверное, стоит отдохнуть, слетать на море, загореть, а то и вовсе жениться и свалить в другую страну, на другую планету, забыться в быте… Смешно даже, ей-богу. - Может, - спрашивает Серёжа во время очередной ночной поездки, и вовсе не смотрит на погружённого в свои мысли Арсения: как бы там ни казалось, он умеет быть отличным другом. – Может, тебе стоит с ним поговорить? - С кем? – выныривать из внутренней тишины трудно и как-то щемяще грустно. Серёжа тяжело вздыхает. - С Антоном. - В смысле? О чём? - Какой же ты трудный… Ну вот что ты лыбишься опять? Тебя сейчас сфоткай – можно на бардачок вместо образов лепить, - смотреть на тебя больно. - Я не понимаю, о чём ты. - Понимаешь ты всё. - Понимаю. - Ты, - с невероятным спокойствием говорит Серёжа, помолчав, - как-то странно в нём нуждаешься. Я в тонкостях душ людских не особо шарю, ты знаешь, и психоанализ – совсем не моё, но. Когда он рядом, ты светишься изнутри, как долбаный святой. Я же вижу, Арс, он для тебя – нечто настолько особенное, что оторопь берёт. Ты вообще себя слушаешь хоть иногда? Ты же всё время о нём говоришь. - Глупости. Какие глупости! Серёжа опять вздыхает, задумчиво барабанит пальцами по рулю, ожидая зелёного сигнала светофора. - Глупости… Ладно, пусть глупости, Арс, не вопрос. Но ты же выглядишь, как безнадёжно больной. А стоит этой шпале появиться в зоне видимости – буквально расцветаешь. Ну, скажи, это не так? - Не так, конечно! Страх, - животный, инстинктивный, - поднимается из самых грудных глубин тяжёлой ленивой волной, обдаёт щёки жаром, заставляет пальцы мелко дрожать. Серёжа смотрит на него коротко, но так пронзительно, что страх прорывается наружу тяжёлым частым дыханием. - Как занервничал… Трус ты, Арс. Какой же ты трус… Купаешься в своей драме, словно сдохнуть не боишься. А я ж тебя знаю, ты упорный – не успокоишься, пока не сдохнешь совсем. И ради чего? - Не трус я, Серёг… Просто ты говоришь какие-то глупости странные, выдумал тоже… - Ты же в него влюблён, да? - Нет, - в этот раз твёрдо и чётко говорит Арсений, даже плечи расправляет, даже смотрит на слишком проницательного своего друга. – Нет, я не влюблён. И в этот раз – не вру, честно. - Врать, говоря «не вру», это даже как-то низко, знаешь ли. Арсений вдруг злится – то ли на Серёжу, то ли на себя, то ли на убогую свою судьбу, и злость эта вытесняет страх, одним тугим ударом. - Хочешь, чтобы я правду сказал? - Хочу, если честно. - Да нахрен тебе это?! - А не мне. И нечего так злиться. Не мне это нужно, а самому тебе. - Умник такой? - Скорее, логик. Так что, влюблён? - Нет. Серёжа фыркает, так, словно разочарован, и Арсений закрывает глаза. - Не влюблён. Я его очень сильно люблю. All I know, all I know – loving you is a losing game. Радиоволны передают помехи, скрадывают слова модной нынче песни, покрывают шуршащим песком фортепианные аккорды и женский голос, выдыхающий то ли обрывки хоралов, то ли поминальных молитв. - Отличный саундтрек. Серёжа молчит, только чуть сильнее сжимает пальцами руль, хмурится, кое-как переваривая полученную информацию, словно был готов к вектору признания, но вот масштабов его не ожидал. - Давно? - С первого взгляда. Всё, не мучай. Не стало мне легче, и не станет. Пожалуйста, прекрати этот разговор. - Хорошо. Хорошо, я перестану, но. Вам нужно поговорить, Арс. Действительно нужно, это… - Нет. И я не буду говорить тебе «нельзя», «бессмысленно», «страшно», хоть это всё так. Я просто не хочу. Не хо чу. Столько лет прошло, поверь мне, я привык как-то самостоятельно, с грехом пополам… - Подыхать. - Пусть так. Не хочу я видеть его грустную рожу, бровки сочувственным домиком, слышать «извини, но ты мне только друг». Потому что не друг я ему, никакой не друг, даже не приятель, и выслушивать всю эту муть для меня будет слишком трудно. С перебором, понимаешь? Серёжа не понимает, конечно. Чужое сердце понять практически невозможно, это мастерство, подвластное единицам. - Он хороший парень, - упорствует тот, кто только что пообещал прекратить пытки. – Он балбес, конечно, но человек хороший. Он обязательно тебя выслушает… - Прекрати. Что тебе ещё нужно? Чтобы я позорно разревелся у тебя на глазах? Хватит мне унижений на этот вечер. - То есть, это для тебя унизительно – любить человека? - Останови машину. Я не могу больше тебя слушать. - Всё-всё, молчу, ладно. Всё, Арс, обещаю, честно – всё. Молчат до самого конца заснеженной дороги. Серёжа не заезжает во двор, и Арсений, обессиленный и горячий, спотыкаясь идёт через огромные сугробы, молясь только о том, чтобы не расплескаться, не взорваться. Дома зажигает свет, включает телевизор, ноутбук, музыку на телефоне, - так громко, что голова начинает болеть от этой какофонии. Но в шуме теряются мысли, и в эту ночь пугающе напоминающее сеть кровеносных сосудов дерево не распускается. В гримёрке полно народу, после концерта тело напряжённо гудит и требует статики – Арсений разваливается на низком неказистом диване и накрывает лицо полотенцем, особо не вдумываясь слушает шумные разговоры коллег, вычленяя в основном только низкий весёлый голос, такой громкий, перекрывающий все остальные. Постепенно становится тише, Арсений мечтательно думает, что, возможно, проваливается в дрёму. Но блаженство длится совсем недолго – через несколько минут напряжённый голос Антона вызывает на связь, а потом его тяжёлая тёплая ладонь взволнованно мажет по плечу. Приходится снять полотенце с лица. В гримёрке только они двое – растерянный Арсений и напряжённо хмурящийся, невнятно бормочущий в основном только матерные слова Антон. - Что такое? - Дверь не открывается. - Оу… Ну, надо дёрнуть посильней. - Умник, - фырчит Антон, доставая из кармана телефон. – Блин, никто трубку не берёт. Не открывается эта чёртова дверь. Арсений садится ровно, и в сердце его закрадывается тревога, постепенно перерастающая в панику. - Диман написал, - бурчит Антон, - говорит, что с дверью что-то стряслось, они вызвали слесарей, а сами угнали в бар. Предатели. И когда эту хренову дверь успело заклинить? Арсений вдруг откуда-то прекрасно знает, и как дверь закрылась, и кто это устроил. И грустно вздыхает. Главное, не подавать вида, господи, главное – сохранять спокойствие. - Из-за снега дикие пробки – хрен знает, сколько нам тут куковать. - Хреново. В образовавшейся в голове пустоте никак не нарождается хотя бы одной хлипкой идеи, как пошутить, чтобы немного разрядить обстановку. Арсений хмурится, наблюдая за беспокойно шагающим туда-сюда Антоном, и думает вдруг, что ему неприятно остаться наедине. Худшие новости в мире. Антон делает ещё один круг по тесной гримёрке, а потом вдруг подхватывает стул, садится на него, сложив руки на спинке, очень рядом садится, и пристально смотрит в глаза. Арсений невольно сглатывает. - Ну что ж, - непривычно тихо, непривычно спокойно говорит Антон, и дурашливо, дружелюбно улыбается. – Значит, мы можем поболтать. Не так часто мы с тобой разговариваем, да? - Пожалуй… - Ты нервничаешь? - Есть немного. - Из-за чего? Ты вообще в последнее время какой-то странный, на варёную рыбину похож. В твои мешки под глазами можно десяток котят спрятать. Лёд слишком тонок, опасно тонок, но из-за этой глупой метафоры Арсений невольно смеётся, и воздух в комнате становится чуть легче, чуть более пригодным для дыхания. Антон пахнет сигаретами, кофе, колой, терпким парфюмом, лаком для волос и, совсем немного, потом. Коктейль этот кружит голову покруче Б-52. - Сплю паршиво, - говорит Арсений, не найдя в себе сил просто отмахнуться, и глупая улыбка никак не сходит с лица. – Почти не сплю, если честно. - Принимаешь снотворное? - Конечно. Но толку от него мало. Устал, наверное. - Твоя девушка совсем за тобой не следит, - подчиняясь собственной непостижимой логике, говорит Антон, и картинно качает головой. Арсению делается смешно. - У меня нет девушки, - говорит он, когда Антон прикуривает чуть измятую тонкую сигарету и выдыхает полупрозрачный дым в потолок. Разрешения закурить он никогда не спрашивает. - Ну, значит, твой парень. Это не отменяет… - Что? Какой парень? Антон – настолько наивен и чист в суждениях, что не умеет быть не прямолинейным и иногда пугающе откровенным. Вот и сейчас он смотрит на встревоженное лицо напротив, и серьёзно кивает своим словам: - Ну а ты что, не по парням? Я про девушку так сказал, для вежливости. - Антон, если честно, я бы хотел оставить эти шутки на сцене. Антон смешно кривляется, изображая на своём лице мультяшное раскаянье, даже руки у груди складывает, зажав сигарету в зубах. - Но я и не в шутку. В смысле, я так шучу, и все шутят, но мне кажется, что ты на самом деле… И краснеет. - Чёрт, даже злиться на тебя не получается, - выдыхает Арсений, мельком думает, что Серёгу придушит позже, но с Антоном говорить куда проще, чем с прочими. – Парня у меня тоже нет, Антош. Я трагично одинок. Последняя фраза получается с шутливой интонацией, как и было запланировано, но Антон всё равно грустит – весь сразу, лицом, неестественно зелёными глазами, поникшими плечами, чуть ссутуленной спиной. Такой он настоящий, непритворный – оторопь берёт. - Хреново быть одному. Ты же от этого так и устаёшь. - Я привык. - Не лезть в это дальше? - Было бы здорово. Антон кивает, поворачивает голову в сторону, медленно курит, тишина становится вязкой и щипкой. Секунды тащатся просто тошнотворно медленно, Арсений слушает свой гулкий пульс, загибает пальцы, отсчитывая удары. И на двадцать шестом вдруг говорит: - Есть один человек, очень для меня важный человек, но – увы и ах – это катастрофически не взаимно. - Ого, - говорит Антон, прикуривая новую сигарету. – Дерьмо. - Есть такое. Хотя, я уже привык, и даже не представляю ситуацию, в которой он мог бы… не ответить взаимностью даже, а хотя бы принять мои чувства. - Натурал? - Ага. - Дерьмо, - повторяет Антон, и оба снова молчат. И правда – ну что на такое глупое признание ответишь? Но Арсений словно пьянеет от собственных слов, голова идёт кругом, как от выпитого, и тормоза трагически отказываются работать исправно, как было всегда. Крошечно и поверхностно сознавшись, Арсению вдруг до удушья хочется ещё дозы собственной откровенности, и гори оно всё синим пламенем – вот что. - Антон? - М? В тот момент, растянувшийся во времени буквально до бесконечности, как в очень замедленной съёмке, когда Антон поворачивает голову к Арсению, он говорит, храбро расправив плечи: - Я тебя очень сильно люблю. Собственный голос гулко отдаётся от стен, и кажется, что вся гримёрка заполняется тугой прохладной водой, солёной, отчаянно пытающейся вытолкнуть их обоих на поверхность. Но они оба остаются на самом дне этой глубокой морской воды, и смотрят друг другу в глаза – долго, долго, долго, долго. Щёки Антона розовеют от смущения, от неловкости, словно он боится, что понял неправильно. Что понял правильно. - Меня? - Тебя. - Ого, - только и выговаривает вечный ребёнок, и его длиннющие руки-крылья тревожно вздрагивают, но всё же остаются лежать на спинке стула. – Ого. - Я не собирался тебе этого говорить, - запоздало пугается Арсений. – Не знаю, что на меня нашло. - Это, получается, ты из-за меня такой грустный всё время? И глаза у тебя такие вечно… как у иконы. Сговорились они все, что ли? Арсений даже резко проводит пальцами под глазами, и на какой-то краткий миг ему кажется, что на подушечках остаётся сладкая мирра. - Из-за меня, значит. - Не бери в голову. И, я тебя умоляю, не начинай осторожничать со мной, ладно? Я этого не вынесу. Ничего не изменилось… - Изменилось всё, буквально всё. - Брось. Ну считай это дурацким пранком. - Но это не пранк? - Нет. - Ох… - Антон некоторое время задумчиво курит, отводит взгляд, и Арсений мается, не имея даже возможности выйти, спрятаться, позорно сбежать. – Арс, ты отличный парень, и красивый, и всё такое, но… Арсений закрывает уши руками. - Вот этого не говори, ладно? Пожалуйста, не надо. Я взрослый уже дядя, не отличаюсь ни скудоумием, ни наивностью – я все твои слова и сам знаю. Не надо. Антон кивает как-то пристыжённо, выдыхает дурацкое «прости». Открывшие, наконец, дверь слесари застают их в тягостном молчании, более всего напоминающем отзвук уже прошедшей ссоры. - Ну… Я скажу парням, что ты устал и поехал спать? – тихо спрашивает Антон, стоя на улице и выдыхая дым в острые редкие снежинки – словно мало уже непроходимого снега на улицах. - Сделай одолжение. - Не грусти, ладно? - Не могу обещать. Повеселись там. - Не могу обещать. A broken heart is all that's left, I'm still fixing all the cracks. Lost a couple of pieces when I carried it, carried it, carried it home. Радио в такси звучит мягко, чуть громче, чем хотелось бы, и Арсений слепо смотрит на проносящиеся мимо жёлтые огни фонарей, далёких и близких, тяжело привалившись к двери заднего сидения. В голове, в сердце, во всём мире – катастрофически пусто. Не лезут мысли, не точат грудь страхи, не душит стыд и сожаления – ничего, вообще ничего, кроме невыносимо пронзительной песни, звучащей словно по заказу сценаристов этой некрасивой сцены. Не остаётся в мире ничего, кроме пустоты, тихих обречённых голосов и осознания собственного провала. Быть может, стоит исчезнуть. Быть может – из города. Может – из страны. Может – из жизни вовсе. Антон – глупый, горячий, настоящий, искренний – он точно будет себя винить, беспокоиться суетно, нервничать. А значит, придётся стиснуть зубы и остаться. Собирать осколки своего сердца, жрать собственное провальное одиночество на завтрак, обед и ужин, и терпеть, даже тогда, когда кончатся последние силы. Оставаться смешной, никем не понятой пронзительной иконкой на приборной панели. В номере привычно не зажигает свет, но мысли и теперь не вырастают в дерево, в силуэт единственно важного человека. Пустота пожирает, кусок за куском, всё бытие, не давится, только давит. Не стоило всё это говорить. Любить его – не стоило. Но что сделано, того не воротишь, и любовь его – огромная, чистая, всеобъемлющая, полная библейского всепрощения и приятия – с годами не становится тише, не трескается, не рассыпается песком. Ничего ей не делается, бессмертной и ненужной. Остаётся только в ней тонуть и тонуть, не имея шанса, наконец, захлебнуться. Время тянется в пустоте ещё медленнее, чем прежде. Тишина давит на уши, давит на горло удавкой, и – минута за минутой, час за часом – не происходит вообще ничего. Ничего, кроме любви, которой нет ни границ, ни смерти. Очередной безликий поезд несёт их домой – похмельных и пустого, в купе множится тишина. Арсений забирается на верхнюю полку, отворачивается к стене, затыкает уши немыми наушниками, убеждает себя, что спиной не чувствует тревожного взгляда того, кто, вроде как, является его единственным другом. Что сделано, того не воротишь. Со временем тишина и пустота становятся почти привычными. В этой пустоте, длящейся несколько дней уже, Арсений смотрит в зеркало, и сам видит – не икону, но пародию на неё, нелепый слепок, неудачную копию. Пробует улыбаться, но получается слишком печально и тягостно. Антон пишет на исходе пятых суток после непозволительного, опрометчивого, неуместного разговора. Арсений открывает сообщение, и даже удивляется его объёму – обычно Антон пишет коротко, пересыпая сокращённые слова эмоджи, и пренебрегает знаками препинания, но сейчас Арсений видит огромное, не вмещающееся на дисплей полотно. Прежде, чем начать читать, он делает глубокий вдох. Во всём тексте нет ни единого эмоджи. «Привет, Арс. Слушай, ты просил тебя не трогать и не осторожничать с тобой, но я пока не понимаю, как это всё выполнить. Я никак не могу перестать думать о том нашем разговоре. И хотел бы всё обратить для себя в шутку, но видел бы ты свои глаза. Никак не получается тебе не поверить, хотя так нам обоим было бы легче, я в курсе. Хрен его знает, что я по поводу твоего признания чувствую. Но я места себе не нахожу, вот честное слово. Так ты смотрел на меня. Сейчас вспоминается всякое – и ты же всегда на меня смотрел совсем не так, как на остальных. Но я внимания не обращал. Прости меня за это. В смысле, что твои чувства – не то, что можно вот так игнорировать… Никак не могу перестать думать о том, что ты мне сказал. Это очень важно, это я понимаю. Но дальше – не понимаю ничего, Арс. Слушай, ты же меня дохуя старше, ты сам сказал, что взрослый и не слабоумный дядя – так помоги мне? Пиздец, Арс, я в первый раз в жизни в таком ступоре! Я не злюсь на тебя, мне вовсе не противно, - вот что ты должен знать прямо сейчас. Мне стоило сказать это сразу, а то ты, небось, понадумал себе всякого. Не могу смириться с тем, что ты там сидишь грустный, не спишь опять, переживаешь… Короче, Арс. Давай поговорим ещё раз? Приезжай ко мне, прямо сейчас. Всё равно не спишь – жопой чую. Мы просто поговорим, выпьем, и поймём, как с этим жить дальше. Приедешь?» И следом сразу «Я вижу, что ты прочитал сообщение, поэтому не молчи, пожалуйста». Вдох сделать не получается сразу. Но Антон ждёт, и Арсений, путаясь в буквах и запятых, как нерадивый школьник, торопливо пишет: «Прочитал. Дай мне немного времени собраться с силами». Антон ждёт, ждёт нетерпеливо и нервно – Арсению вовсе не нужно его видеть сейчас, чтобы знать это. И понять не выходит – хочется поговорить, или нет. Приходится напомнить себе, что он и правда взрослый, а значит, должен взять себя в руки. «Не думаю, что твоя девушка будет рада ночному гостю». «Нет у меня никакой девушки уже сто лет. Я просто не говорил. Приедешь?» «Я не знаю, что мы можем сказать друг другу, Антон. Но я приеду, да, сейчас приеду». Антон встречает встревоженным взглядом, и выглядит он весь – встревоженно и напряжённо. Не здоровается, пропускает в квартиру, ведёт на кухню, наливает в два высоких стакана ром, не слишком щедро разбавляет колой. Ждёт, пока Арсений сядет на словно бы подготовленный стул, не с первого раза прикуривает. - Привет, Арс. - Привет, Тош. Не получается ему не улыбаться – прав был Серёга. - Можешь, пожалуйста, сказать это ещё раз? Словно в первый только. Я тогда очень плохо ответил, давай переиграем. - «Ого» - совсем неплохо. - Дерьмово это. Скажешь? Арсений отпивает немного тёплого коктейля, чуть не закашливается, делает глубокий вдох, распрямляет спину. И говорит чётко, почти бесстрашно: - Я тебя очень сильно люблю. – И опять улыбается. Антон медлит, с трудом выдерживает взгляд, выдыхает дым через нос. - Ты очень красивый, когда это говоришь. - Любовь делает людей красивыми. - Я… мне приятно… нет, не так. Мне радостно от того, что меня любит такой инопланетянец, как ты. Смеются одновременно, тихо, одновременно умолкая. - Антон… - Нет-нет, не начинай. Знаю я все твои слова, как ты знал мои. Я тогда заткнулся, и ты заткнись. Арсений подчиняется, просто вдыхает запах табачного дыма, наслаждаясь им, смотрит исподтишка, осторожно. Любуется. - Я себе всю голову сломал, - жалобно говорит Антон, лохматит и без того беспокойные волосы, смотрит просительно. – Но, знаешь, что? - Что? - Я знаю только, что не хочу, чтобы ты переставал меня… любить. Последнее слово даётся ему непросто, Арсений видит это, и старается вложить в новую тихую улыбку и поддержку, и благодарность. - Я бы не смог перестать, даже если бы ты хотел. Даже если бы от этого зависела моя жизнь. Столько лет уже люблю, не перестану. - Это хорошо. - Мне, кажется, наконец, тоже хорошо. Антон затягивается, делает глоток ром-колы, выдыхает дым через нос, задумчиво смотрит на свой стакан. - Пожалуйста, помоги мне. Ты ж взрослый, ты должен знать, что делать. Арсений понятия не имеет. Но вдруг рискует – с отчаяньем получившего надежду на жизнь смертника рискует: - Например, ты можешь дать мне шанс. - На что? - Понравиться тебе, хотя бы. - Слово-то какое, дурацкое. - Но, для начала, этого хватит. - Хм… Не представляю, как шансы эти даются, но… Он вдруг ставит свой стакан на стол и протягивает свободную от сигареты руку, выжидательно глядит. - Прикоснись. Хочу понять, как это. - Я уже к тебе прикасался тысячи раз. Я тебе руку при каждой встрече жму. - Но это же другое. Арсений осторожно, робко тянет руку, мягко скользит кончиками вдруг расслабленных, не дрожащих пальцев по тыльной стороне узкой ладони, задевает массивные кольца, обводит коротко остриженные ногти. Смотрит, не отрываясь, как сбывается то, о чём он и не мечтал даже, дышит тихонько. Мягко переворачивает протянутую ему ладонь, оглаживает ласково отчётливую линию шумной, богатой на впечатления жизни, линию сердца, и Антон тихо хихикает от лёгкой щекотки. - Это приятно. - Я очень сильно тебя люблю, - как-то ошарашенно, словно только теперь осознавая весь масштаб сердца своего, выдыхает Арсений, прижимая пальцы к синеватым венам на доверчиво подставленном запястье. - Кажется, я это чувствую. Мне нравится, как ты прикасаешься. Вот теперь, если честно, и умереть не жалко – счастливым, опьянённым, лёгким. Но как же умрёшь, когда такое начало? Нет, не начало, конечно, но робкий, крохотный шанс на него? Арсений теперь делается вовсе бессмертным. - Не знаю, странно ощущать прикосновения мужчины… Нет-нет, не убирай руку. «Странно» не значит «плохо». Просто очень непривычно. Вот уж я не думал, что мне может такое прийтись по душе. - Может, - говорит кто-то голосом Арсения вместо самого Арсения, - ты меня полюбишь? Однажды. - Может, - Антон легко пожимает плечами. – Но не торопи меня, ладно? - У нас вся вечность впереди. Целая огромная жизнь. - Романтик, - Антон смеётся, одним махом допивает содержимое своего стакана, тушит окурок. – Останешься? Вдруг я прогоню твою бессонницу? Прогонит. И бессонницу, и пустоту, и душное одиночество. А к средине неожиданно солнечного марта согласится на поцелуй – самый первый из великого множества. OWARI