Дилемма дикобразов

Этого всего должно было вообще не начинаться. Какой в этом смысл? Всё изначально было предельно ясно: нет и не будет никаких «мы», физически, теоретически, г и п о т е т и ч е с к и, это было просто, как дважды два, это была даже не теория с хоть какой-то, хоть бедной, но доказательной базой — аксиома. Слишком, слишком разные, слишком отличаются, слишком мало общих точек, они не круги Эйлера — они ёбаная касательная и график. Соприкасаются и бегут дальше, каждый восвояси, уже никогда не встретясь: даже неевклидова геометрия не может им этого позволить, что уж говорить о законах жизни. Всё, что у них было общего — это желание скрыться, сбежать, спрятаться от ползающего цепнем под кожей пресловутого одиночества, прогорклого и спазмо-рвотного. Тошнотворного до такой степени, что, посади их перед терапевтом и вскрой эту проблему, словно гнойный фурункул, оба разрыдалась бы, как пятилетние мальчишки. «Акутагава, мы не можем убивать человека, каким бы злодеем он ни был! Просто поймаем». «Какой же ты наивный, просто невозможно, Ацуши, ему самое место гнить в могиле. Я лично провожу его туда». А это жизнь. Радикальное понятие, просто б а з и с, глубже нет ничего. Разве что, может быть, смерть. Хотя оба этих понятия и находятся по обе стороны пространства и времени: как южный и северный полюс. Нет одного без другого, не работает мир, если одного из компонентов нет. И даже на это они смотрели полярно. Что уж о другом говорить? Этого всего должно было вообще не начинаться. Это понимал и Накаджима, и Рю. Очень хорошо понимали. Но, чёрт. Хвататься за чужие локти, ладони, колени было слишком дорогой роскошью, чтобы отказаться х о т ь р а з. Никаких «мы» и быть было не должно, разве что в контексте «нового double чёрного». Сколько такая связь вообще может продлиться? Год, полгода? Розовые очки всегда бьются стёклами внутрь, поэтому их лучше не носить вовсе. Было сложно. Было сложно потому, что Ацуши ценил каждое мгновение, когда Рюноске целовал его пальцы, прикрывая глаза и дрожа ресницами. Было сложно потому, что Аку в кошмарах снилась эта невыносимая, н е п р о б и в а е м а я нежность Накаджимы, с которой тот вплетал свои пальцы с непривычно продолговатыми ногтями в его волосы. Когда губы касались чужих, в голове в немой истерии бил набат. «Наверное, не это есть влюблённость» — думал каждый из них, с болезненной пустотой осознавая собственные чувства. Ацуши слышал, что влюблённость — что-то светлое и тёплое, немного крышесносное (конечно, в хорошем смысле), действует, как анальгетик и в случае взаимности — очень приятное. Акутагава же только во влюблённость и верил — примитивная химическая реакция в организме, заложенная природой, рудиментарный инстинкт, который испаряется так же быстро, как спирт. А любви так нет вообще. Но даже это влюблённостью оба могли назвать с трудом. Связь. Некрасивое слово. Пошлое в какой-то степени, размытое и просто… Банальное. «Рю, я… Не хочу уходить». Ацу поглаживал тёмные волоски на чужой ноге, когда посмотрел вверх, чтобы сказать. Акутагава закрыл глаза, а когда открыл их снова, коснулся чужого лба и провёл большим пальцем по линии роста волос. «Не уходи». Но вот что было на влюблённость похоже, так это пугающая эгоистичность. Пропорция восемьдесят на двадцать хоть и была стабильной по своей сути, но больше сходств имела с до абсурдности абстрактным математическим маятником: она меняла полюсы почти с космической скоростью. Восемьдесят процентов отбираю, двадцать — даю. Рядом друг с другом сама концепция тела жестоко подмывалась: иной раз Накаджима оставался без конечности по вине Акутагавы, и боль заглушалась лишь собственным криком. Рюноске же так аккуратно стёр чёткую, выдолбленную границу между насилием и лаской, что порою не осознавал, что, когда надо было лелеять, он калечил. Не только Накаджиму. Себя он распинал не хуже. Восемьдесят процентов даю, двадцать — отбираю. Аку очень любил, когда его обнимали — тигр делал это так ненавязчиво и тягуче-нежно, будто боялся сжать слишком сильно и растрескать, как богемское стекло — а ведь Аку был сделан из булата. И сам он хватался за чужие плечи, будто никогда не ломал их, и целовал, целовал, целовал. И Ацуши улыбался, закрыв глаза. Будто бы не было тел вовсе. Будто всё, что они из себя представляли — потерянные души с рябыми от ран и увечий краями. Проблема была лишь в том, что «сто процентов» им было не достичь никогда. Может, оно и к лучшему.