Полный сброс / Полный п***ец

Когда ты будучи ребёнком, играя с очень интересной палкой и куском грязного бинта на горных рельефах, по неосторожности проваливаешься под землю, это неприятно. Когда ты узнаёшь, что подземелье населено чудаковатыми монстрами, что в большинстве своём жаждут твоей смерти, градус неприятности повышается. Когда ты обнаруживаешь в себе внезапно пробудившуюся силу управлять временными линиями по собственному желанию и оставаться неуязвимым перед лицом какой бы то ни было опасности, начинаешь видеть в своём неприятном падении приятные плюсы.        – Мы сделали всё возможное, чтобы спасти вас, Фриск. Авария была чудовищной, ваше состояние – несовместимым с жизнью, в какой-то момент мы даже начали опасаться, что всё кончено... Способность вашего тела к регенерации феноменальна, однако...        Когда после разрушения барьера ты возвращаешься в свою реальность, а затем с ужасом осознаёшь, что все твои магические силы исчезли, и теперь твоя телесная оболочка так же недолговечна и хрупка, как и прежде, твоё сердце окутывает шлейф разочарования.        – Нам пришлось пойти на некоторые жертвы. Травма руки некритична, не переживайте насчёт неё, кости срастутся быстро. Но вот нога... Как бы выразиться деликатней... Её порядочно потрепало. Вы слишком долго пролежали под обломками, к сожалению, нам не удалось предотвратить процесс отмирания повреждённых тканей. Развился некроз, и... Даже магия оказалась бессильна...        Когда однажды, десять лет спустя, ты просыпаешься прикованным к больничной койке и осоловело выслушиваешь сбивчивые извинения врача, где-то в области груди начинает скрестись сожаление: и почему ты только сразу не подох в начале своего пути. Разбившимся о каменные плиты подземного туннеля вследствие неудачного полёта вниз. Распластавшимся по земле в центре разбросанных лепестков, что заменили бы могильную плиту. Пришпиленным к закрытым воротам Руин с наружной стороны от мгновенной атаки синего цвета. Целым. Без некроза. Без распиленных костей на оторванной конечности. Без ебучих способностей разрушать таймлайны, к которым ты так сильно успел прикипеть.        – Проявляются ли какие-то воспоминания, Фриск? До того, как вы попали сюда... Простите, что беспокою с этим, регламент обязывает опрашивать каждого пациента.        Я всё ещё помню вкус выпечки из Сноудина, что восстанавливает 22 HP. Если вам не трудно, доктор, принесите штук сто, моё состояние сейчас крайне паршивое. Впрочем, не стоит, она всё равно перестала действовать как обезбол, как только я снова ступил на поверхность. Самый сильный обезбол за всю историю его изготовления. Залечивает и ожоги, и колотые раны, и заново отращивает расплавленную кожу от прикосновения лазерных лучей. Оранжевых – оранжевых – синих. Синих...        Я точно помню серию долгих вспышек яркого, темнеюще-синего цвета, странное тепло, вибрациями исходящее от них, а затем резкое схлопывание сознания в бескрайний чёрный горизонт.        – Как считаешь, Флауи, какова будет их первая реакция, когда после стольких лет мы ворвёмся к ним вот так, без предупреждения? В момент, когда раздаётся треск неисправного двигателя.        – Без понятия, но на их месте я бы для начала закидал тебя пулями за то, что ты так внезапно ото всех сбежал. В момент, когда скрип тормозов на мгновение оглушает пространство перед резким звуком железного удара.        – Спорим, Ториэль окажется добродушнее тебя и закидает меня улиточными пирогами? В момент, когда дорога уходит из-под колёс, а тело начинает испытывать ощущения невесомости.        – Спорим на пирог, ты и шагу не успеешь сделать, как в тебя полетят стрелы разгневанной Андайн! В момент, когда тревожную симфонию криков раскалывает взрыв и дребезжание сапфировой вспышки. Нет. Это случилось раньше. Синяя вспышка случилась намного раньше, когда я валялся возле груды покалеченных и стремительно загорающихся частей опрокинутого автомобиля. Вероятно, свою часть я оставил там же.        – Как вы себя чувствуете сейчас, Фриск?        Наконец, решаюсь оторвать отсутствующий взгляд со стены, с настенной кварцевой лампы, с закрученных рогов серьёзного монстра в белом халате, терпеливо ожидающего ответа, и опустить его на чистую простынь, прикрывающую короткий обрубок, что раньше назывался левой ногой. Тяжело сглатываю, дрожащей кистью, испещрённой шрамами, пытаюсь дотронуться до него через ткань. Рука останавливается, так и не коснувшись плоти. Сминаю тонкий хлопок, чувствуя, как глаза начинают застилать слёзы, а мир вокруг становиться разломанным и размытым. Я чувствую бессилие. Я чувствую разбитость. Я чувствую боль. Я потерял целую голень... Пытаюсь дышать ровно. Перевожу взгляд направо, ощущая неподвижность в загипсованной руке. Снова смотрю на врача, на его лицо, принимающее глубоко сочувствующее выражение.        – Мне действительно жаль. Для облегчения болевых ощущений вам будет назначена лучшая восстанавливающая терапия. Она принесёт плоды, непременно. Но теперь мне пора идти. Берегите себя, Фриск.        "Берегите себя". Как же иронично звучит эта фраза теперь. К чёрту. С внезапно появившейся злобой на вселенскую несправедливость реальности, отворачиваюсь к стене в тщетных попытках удержать грёбанную истерику. Пиздец. Вот это проёб. Как же сильно в этом ёбаном мире всё зависит от капризов переменчивых обстоятельств. Таких ничтожных, что даже нелепо.        Если бы Ториэль обладала хоть каплей нормального чувства юмора, возможно, я бы сдох ещё десять лет назад. Мне повезло, что ей нравились глупые каламбуры и анекдоты сомнительного качества. "той, кому так искренне нравятся плохие шутки, просто невозможно отказать в обещании. ты же догадываешься, что произошло бы, если бы она ни о чём не просила?"        Если бы мой приятель, толкающий по-чёрному некоторые запрещённые вещества, не продал паль осведомлённому и влиятельному перекупщику (самая опасная смесь личностных характеристик для теневой стороны теневого мира; обманывать обманщиков – двойная выгода, двойные риски), возможно, я бы не остался без ноги. Мне не повезло, что я решил одолжить его машину как раз в тот момент, когда он обзавёлся недругами из касты мстительных рецидивистов. "О чём разговор, братишка, забирай. Ты меня столько раз вытаскивал из таких пиздецовых ям, что я тебе хоть подарить её готов, честное слово. Ну, фигурально, конечно, выражаясь". Что ж, вытащил теперь ещё из одной, провалившись в неё сам. Вот только почему-то я совершенно не уверен, Бургерпентс, что из неё меня будешь вытаскивать ты.        С какой же силой сейчас ощущается горечь от исчезновения разбросанных звёзд – жёлтых источников жизни, гарантирующих сохранность твоей шкуры надёжнее любого страхового агента. И вот ведь парадокс. Моё чувство совести не дрогнуло бы ни на секунду, будь у меня возможность стереть из памяти мира несколько дней. Но сбросить в бездну временной огрызок длиной в десятилетие... Почему-то даже сейчас это не кажется мне спасительным выходом. А ведь только такой вариант изменения ситуации у меня и остаётся.        Впервые этот сгусток ослепительно жёлтых пикселей (П-О-Л-Н-Ы-Й С-Б-Р-О-С) предстал перед моим сознанием после первого убийства на поверхности. Моего первого убийства. Моими руками. Ранее утро – безлюдность – подворотня –случайное нападение монстра, одно из тех, что так часто случались в подземелье. Попытка сбежать – провалена – попытка поговорить – провалена – боязнь за свою жизнь, оставшуюся без поддерживающей её энергии в виде полосок здоровья и бесчисленного количества шансов вернуть всё назад. Валяющаяся под ногами бутылка – удар о кирпичную стену – острые стебли "розочки" – удар, не сильный, лишь для того, чтоб припугнуть – звук лопающихся струн виолончели – хлопок – Уровень Резни повышается на один показатель.        Чувство вины. Чувство вины. Чувство всеобъемлющей вины, расползающееся по всему организму высоковольтными разрядами тока. В тот момент мне казалось, что я никогда себя за это не прощу.        Однако вечером того же дня, полностью забыв об инциденте в подворотне, перекрикивая Папируса и импульсивно вскакивая с дивана, я уже яростно забрасывал телевизор носками, истово веря, что это поможет улитке, на которую я поставил кучу монет против скелета, двигаться быстрее.        – НУ ЖЕ, ВПЕРЁД! – НЬЯ-ХА! ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС НИКОГДА НЕ ПРОИГРЫВАЕТ В СКАЧКАХ! – ДА ТИШЕ ТЫ! БЛЯТЬ, НУ ПОЛЗИ УЖЕ РЕЗЧЕ! – НЬЯ-ХА-ХА, ЧЕЛОВЕК ПРЕДЧУВСТВУЕТ СВОЙ ПРОИГРЫШ И ГОВОРИТ ПЛОХИЕ СЛОВА! ПРОНИКНИСЬ ЖЕ ВКУСОМ ПОРАЖЕНИЯ! ОЩУТИ ЕГО НА СВОЁМ ЯЗЫКЕ! – ЕСЛИ У МЕНЯ ЕСТЬ ВЫБОР, ТО ЛУЧШЕ УЖ ВКУС ПОРАЖЕНИЯ, ЧЕМ ВКУС ТВОЕЙ ПАСТЫ! БЫСТРЕЕ! – НЬЯ-ХА-ХА! У ТЕБЯ НЕТ НИ ЕДИНОГО ШАНСА ПРОТИВОСТОЯТЬ СИЛЕ МОЕЙ ГОТОВКИ, А У ТВОЕЙ УЛИТКИ - СИЛ ПРОТИВОСТОЯТЬ МОЕЙ! – СЕЙЧАС ЭТОТ НОСОК ПОЛЕТИТ НЕ В УЛИТКУ, А В ТЕБЯ, НЕУГОМОННЫЕ КОСТИ! НУ ЖЕ! – НЬЯ-ХА-ХА! СЕЙЧАС МЕШОК С КОСТЯМИ СИЛЬНО ПОЖАЛЕЕТ, ЧТО РЕШИЛСЯ БРОСИТЬ ВЫЗОВ ВЕЛИКОМУ ПАПИРУСУ! – АЙ!.. ДА ЧТО Б ТЕБЯ! – НЬЯ-ХА-ХА-ХА-ХА!        Я разочарованно откидываюсь на диванные подушки, продырявленные запущенной костью, от которой без труда успел увернуться. Папирус с ликующим возгласом отплясывает дурацкий танец с пойманным грязным носком в руке. Красной улитке, так стремительно вырвавшейся на старте, не хватило совсем чуть-чуть, чтобы в конце перегнать соперницу с синими рожками, и теперь она испуганно прячется в раковину в нескольких дюймах у финишной черты.        – НЬЯ-ХАХ! А Я ВЕДЬ ГОВОРИЛ, ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС... – Да-да, Великий Папирус никогда не проигрывает, я понял, – усмехаясь, нащупываю в карманах круглые куски металла, и, не глядя, протягиваю их скелету. – Ладно, признаю, ты меня сделал, держи свою ставку.        Но вдруг меня как будто ударяет электрошокером, я чувствую пульсирующую боль, словно кто-то провёл по моим внутренностям колючей плетью, и внезапно замираю, резко одёрнув руку, вспомнив, чьи именно монеты я машинально положил в карманы джинс, убегая с места преступления.        – Чёрт, Папс, погоди секунду, это не то... Эти деньги... Тебе их нельзя... Твой выигрыш, он... Он, кажется, в куртке, я сейчас схожу за ним...        Но резкий приступ головокружения отбрасывает меня обратно к мягкому велюру, как только я совершаю попытку встать. Меня начинает трясти, меня трясёт так, будто я вышел на мороз в одной футболке – бесконтрольно, сильно, крупно. Я начинаю задыхаться, дрожащими пальцами пытаюсь спрятать монеты, крепко сжимая их в кулаке. Кровь. На них точно осталась кровь, кровавые пятна, опалившие ребристые гурты и продавленные рельефы с обеих сторон. Я чувствую вязкую липкость от прикосновения к ним, и чем дольше их удерживаю, тем явственнее она становится. Металл в крови. Мои руки в крови, кровь начинает просачиваться сквозь клетку сомкнутых пальцев и выливаться наружу. Скорее, нужно скорее их спрятать! Нельзя, чтобы она залила здесь всё. Нельзя, чтобы Папирус это увидел.        – Ч-ЧЕЛОВЕК?.. Ф-ФРИСК! ТЫ В ПОРЯДКЕ?!..        Ну же, спрячь их, быстрее! Убери их обратно, а потом, когда не будет лишних глаз, выбросишь куда-нибудь в канаву или реку! Никто не догадается, если не оставить улик! Но руки перестают подчиняться сбивчивым командам мозга, и дождь алых монет медленно барабанит по полу, наполняя комнату тошнотворным запахом крови. Ход времени оставливается, восприятие реальности заторможенно сужается в стук капающего металла. Я беспомощно сползаю с дивана и упираюсь коленями в паркет. Кровавый паркет, весь залитый алыми лужами. Это конец. Я пропал.        – ЭЙ!.. Я ДАЖЕ НЕ ДУМАЛ, ЧТО ПРОИГРЫШИ В СКАЧКАХ ТАК ОСТРО ВОСПРИНИМАЮТСЯ ЛЮДЬМИ...        Проигрыши в скачках?.. Удивлённо приподнимаю голову, пытаясь вглядеться в силуэт растерянного скелета.        – ЧЕЛОВЕК! Я... Я СОЧУВСТВУЮ ТЕБЕ. ПЫТАТЬСЯ СОРЕВНОВАТЬСЯ С КЕМ-ТО НАСТОЛЬКО ВЕЛИКОЛЕПНЫМ И НЕПРЕВЗОЙДЁННЫМ, КАК Я, ЗАРАНЕЕ ЗНАЯ, ЧТО ПРОИГРАЕШЬ... Я НЕ ЗНАКОМ С ЭТИМ ЧУВСТВОМ, НО, ДОЛЖНО БЫТЬ, ЭТО ОЧЕНЬ ПЕЧАЛИТ. ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮ, КАК ГРУСТНО ТЕБЕ СЕЙЧАС... СИДЕТЬ В ЭТОЙ КУЧЕ МОНЕТ... И ПОНИМАТЬ, ЧТО ТЫ НИКОГДА НЕ ВЫИГРАЕШЬ ИХ ОБРАТНО...        Не понимаю. Почему он говорит так, словно... Он что, не видит кровь? Опускаю взгляд на свои руки и чувствую, как внутри что-то лопается со вздохом тревожного облегчения. Они чисты. Мои пальцы чисты, и даже не липки, разбросанные монеты не окрашены алым, а пол не утопает в океанах крови. Вот чёрт. Кажется, я немного схожу с ума. Но ведь... Тогда это значит, что... Ощущаю, как по моим губам пробегает нервное подобие улыбки. Остановив дрожь, я с весёлыми огоньками в зрачках решаюсь заглянуть в глазницы приблизившегося скелета.        – ДА, ЧЕЛОВЕК! ТЫ ВЕДЬ И САМ ДОГАДАЛСЯ, ЧТО ТЕБЕ НЕСКАЗАННО ПОВЕЗЛО... ИМЕТЬ ТАКОГО ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО ДРУГА, КАК Я! ПОТОМУ ЧТО Я, ПАПИРУС, НЕ МОГУ ДОПУСТИТЬ, ЧТОБЫ МОЙ ДРУГ ИСПЫТЫВАЛ ГРУСТЬ! ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС БРОСАЕТ ВЫЗОВ ГРУСТИ! НЬЯ-ХА-ХА! И ПОЭТОМУ, ЧЕЛОВЕК... ФРИСК... Я ОТДАЮ СВОЙ ВЫИГРЫШ ТЕБЕ! ТЫ СМЕЁШЬСЯ!.. ВАУШКИ! ЭТО ЛИ НЕ ОЗНАЧАЕТ О-КОСТИ-НИТЕЛЬНУЮ ПОБЕДУ ВЕЛИКОГО ПАПИРУСА? НЬЯ-ХА-ХА! НУ, ДАВАЙ ЖЕ! УСТРОИМ ПОБЕДНЫЕ ОБНИМАШКИ!        Закрываю лицо ладонью, не в силах больше удерживать прерывистые всхлипы – то ли от смеха, то ли от отчаяния. Бедный Папс, наивное существо. Всё ещё болезненно смеюсь, обхватывая руками его окостенелое туловище. Ему тоже приходится встать на колено, чтоб дотянуться до меня, всё так же опустошённо сидящего на полу. Прикрываю глаза, чувствуя странное тепло, исходящее от его костяшек, на своей спине, стараясь не выдать жуткую тень совершённого убийства. Зарываюсь носом в красный шарф, окутывающий его шейные позвонки, прогоняя её обратно, за пределы видимости этого мира. Он никогда не встретится с ней. Он не сможет ничего разглядеть. Я не позволю этому случиться.        – Знаешь, парень, любой мертвец бы тебе сказал, что лучше оставаться калекой, чем гнить в земле.        Один из десятков здешних санитаров решает приободрить меня своими наблюдениями о жизни мертвецов. Я знаю мертвеца, который бросил бы в тебя тарелку спагетти, спиздани ты такое при нём. По крайней мере, моя непокалеченная рука так и чешется чем-нибудь в тебя швырнуть. Притащил бы Папирус сюда свои кулинарные шедевры, если бы узнал? Пришёл бы он тихо, оставив тарелку с оружием массового поражения вместо соуса на прикроватной тумбочке, или бы ворвался в палату, гремя посудой и сметая с дороги перепуганных санитарок?        – ЧЕЛОВЕК! ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС ПРИШЁЛ ПОДДЕРЖАТЬ СВОЕГО ДРУГА!        Может быть, он приволок бы с собой целую кухню. Двухэтажную газовую плитку, подстать его росту, кучу барахла, необходимого для готовки, вроде кастрюль и подгоревших сковородок, упаковки магазинных макарон и пустые бутылки из-под кетчупа. Наверняка бы выгрузил всё это на последний островок свободного пространства у открытой форточки и начал проводить кулинарное шоу, пока бы разгневанный медперсонал не решился его выгнать.        – УЗРИ, ЧЕЛОВЕК, КАК Я, ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, ИСЦЕЛЮ ТВОИ РАНЫ СИЛОЙ ТОЛЬКО ЧТО ПРИГОТОВЛЕННОГО ЛЕЧЕБНОГО СПАГЕТТИ!        И сколько бы таблеток понадобилось мне после дегустации исцеляющего блюда? Помимо тех, что и так попадали в мой организм со скоростью пулемётной очереди.        Анальгетик. Антибиотик. Антидепрессант. Горсть таблеток перед завтраком, горсть поменьше – во время завтрака, горсть побольше – после. Перевязка. Таблетки. Массаж для снятия отёков. Таблетки. Физические нагрузки, составленные старичком-терапевтом с излишним сочувствием в серых глазах. Снова таблетки. Таблетка, чтобы снять побочки от другой таблетки. Таблетка, чтобы нейтрализовать негативные последствия от смешения предыдущих двух таблеток. "На всякий случай, реакция твоего организма может оказаться непредсказуемой на новые для него вещества"-таблетка. И ещё одна, чтобы желудок не загнулся от подобного переизбытка. Таблетки, таблетки, таблетки, от которых нет никакого толку. Ваши ОЗ не были восстановлены. Ваш уровень защиты не был повышен хотя бы до нуля. Вам всё так же непередаваемо хуёво.        Когда на шестой день после операции я в ужасе подскочил посреди ночи, крича от нарастающего жжения в ампутированной ступне, число опустошённых упаковок из-под препаратов заметно возросло, а к перечню медицинских ритуалов добавились обязательные разговоры с психологом – неизменные монологи с пустотой.        – Невозможно отмалчиваться вечно. Нужно продолжать говорить о том, что тебя беспокоит, Фриск.        Меня беспокоит бессилие, бессилие, бессилие. Я чувствую боль, я перманентно чувствую боль и жжение в атрофированной способности изменять пространственно-временной континуум. Боль и бессилие, боль и бессилие, конгломерат из остаточных сохранений, и я ничего не могу с этим поделать.        – Если не доверяешь мне, выплесни негатив на другого собеседника. Надёжного и беспристрастного.        И ухоженная рука (подпиленные ногти, аристократическая бледность) протягивает мне довольно увесистую записную книжку в слегка потрёпанном переплёте из чёрного дерматина. Я обхватываю её за верхний угол, провожу указательным пальцем по корешку – грубый, шершавый. В отличие от иссиня-белой кожи, к которой мне удаётся прикоснуться на долю секунды, принимая подарок. Представляю, во что бы превратилась её мягкость, обрушись на неё волна из огненных сгустков шарообразной формы. Как мгновенно бы очерствела прослойка эпидермиса, когда бы пришлось отгораживаться ладонями от летящих в сторону сердца пламенных атак. Держу пари, попади в подземелье некто вроде этого холёного психолога, он бы до скончания дней только и делал, что поедал пироги в Руинах, безостановочно жирел и читал книги об особенностях размножения улиток.        Сухопутные улитки откладывают оплодотворённые яйца в вырытые ямы. Обитатели пресноводных водоёмов – в желеобразные капсулы. Обитатель больничной палаты номер 264 изо всех сил старается отложить перезапуск вселенной хотя бы ещё на один день. Не уползти обратно в подземную раковину, где бы он снова мог контролировать болевые ощущения.        – Итак, как мы чувствуем себя сегодня, Фриск?        Я не Фриск. Я слизняк, выброшенный на асфальт под удары подошвы реальности. И я чувствую расплющенность.        – Не забывай делать записи. Если будешь ощущать боль – фиксируй это, так мы сможем отследить её прогресс.        Чтобы добиться прогресса в борьбе с выползающими отовсюду монстрами, кому-то приходилось петь, валяться в грязи, исполнять пируэты – совершать множество странных действий, совершенно лишённых смысла. Сделать комплимент. Не двигаться. Пригласить на свидание. Двигаться. Решить головоломку. Не двигаться. Грубые манипуляции и никакой изысканности. Если сейчас от меня требуется лишь испачкать блокнот, то я преисполнен благодарности – уворачиваться от атак, подпрыгивая и приседая, моя телесная оболочка будет теперь, увы, не в состоянии. Я в любом случае не смогу увернуться. Уже не смог.        Дневник боли. Запись первая. 11:26 Выхватил карандаш из рук психолога. Начал делать вид, что пишу. Всё, что угодно, лишь бы он заткнулся. Изрисовал форзац блокнота острыми линиями кардиограммы, выстреливающими вверх вверх вверх вверх вверх Боль по оторванной конечности стремится вверх. Боль в сломанной руке стремится вверх. Боль направляется к красному сердцу, и тянется всё выше. По десятибалльной шкале: четыре копья цвета кристально-синего водопада, пробивающие броню со всех сторон одновременно.        Интересно, разрешила бы Андайн опираться на её боевое копьё вместо костыля? Скорее всего, запустила бы его в стену - ближайшую точку над головой в качестве немого предупреждения "не вздумай творить глупости". Она поняла бы одной из первых, что я действительно собираюсь сотворить нечто глупое. Нечто необдуманное. Нечто непоправимое. Она бы это почувствовала. Почувствовала интуитивно, но не смогла бы понять, какие именно мысли (полный сброс полный сброс полный сброс полный пиздец) роятся в моей черепушке. Единственная черепушка, что догадалась бы о моих истинных намерениях, наверняка сейчас зависает где-нибудь с Гриллби. Интересно, его бар всё ещё находится в старом городке? Что бы сделал ты, Санс, если б оказался сейчас рядом? Попытался меня отговорить или бросил с хитрым подмигиванием "что ж, тогда встретимся у моста возле Сноудина, малой. берегись пердящих подушек"?        Грустно улыбаюсь, узнав потрескивающие интонации, слегка размыто воссозданные сознанием. Если существует шанс снова услышать этот голос (я же скучаю, Санс, здесь, в сужающемся квадрате больничных стен и нарастающего отчаяния, здесь так тоскливо, а ты обещал, ты ведь дал обещание, что присмотришь за мной, почему ты нарушил его, почему я могу теперь говорить только с дневниковыми страницами) глупо, наверное, надеяться, что я им так и не воспользуюсь.        Дневник боли. Запись четырнадцатая. 15:42 Мне не говорят. Мне ничего не говорят, сколько бы я ни расспрашивал. Кто-нибудь ещё выжил? Молчание. Со мной был монстр, жёлтый цветок, ростом под полметра, его не нашли после того, как...? Подозрительно тихо. Пожалуйста, я чувствую себя лучше, снимите запрет на посещения. Но никто не пришёл. Боль безмолвными щупальцами оплетает зашитый обрубок, оплетает загипсованную руку, оплетает всё тело - пустая боль, ноющая, тревожная. По десятибалльной шкале: шесть ножей безумного манекена, обнажающие мышечную ткань. ... Нет. Шесть с половиной. Семь.        Созерцание медленно раскачивающейся люстры на потолке не наполняет вас решимостью. Отголоски воспоминаний пробуждают в вас всеобъемлющее чувство покинутости и ужаса перед неизвестностью. Спасительная кнопка сброса сильнее маячит перед вашим рассудком, оседая вспышками света на внутренней стороне век.        Впервые настолько отчётливо я увидел её шесть лет назад – четыре года спустя после разрушения барьера (чёрный фон – звук жужжания металлического ветра – огромные буквы лимонного цвета – врата, дарующие спокойствие, но я просыпаюсь слишком быстро, не успеваю прикоснуться к ним), а затем её контуры с каждым годом становились всё ярче, материализовываясь в воздухе.        – Я рад, что ты начинаешь делиться своими переживаниями, Фриск. Хотя бы с дневником, что я тебе дал. Это большой шаг вперёд!        После того сна я впервые решил поделиться своими переживаниями с Флауи. Разумеется, я открыл ему не всё. О событии, предшествующем этому сновидению, я не сказал ни слова. Не знаю, было ли это большим шагом, но моя сила... Вернее, её потеря, отсутствие, и лишь какая-то её часть, до сих пор не покинувшая тело, меня сильно начала беспокоить.        Особенно после сегодняшней ночи, когда я ощутил её настолько явственно, что казалось, будто одно прикосновение к буквам действительно способно разрушить мир. И если бы не синяя вспышка, что меня разбудила... Интересно, что могло так ярко ударить по глазам? Наверное, вспыхнуло уведомление от сообщения Санса. Надо перестать держать телефон рядом с подушкой. И чего ему вздумалось отправлять мне мемы в пять утра? Но на этот раз он оказался вовремя, я был немного напуган иллюзией своего сознания. Кто знает, что бы произошло, досмотри я её до конца, но... Это точно была моя сила, Флауи, я это чувствовал.        – Я не знаю, что за силой ты обладаешь, Фриск, но, прошу тебя, не используй её, что бы ни случилось. У меня плохое предчувствие насчёт неё. – Я ведь уже её использовал, забыл? Если бы не она, вместо меня ты бы сейчас разговаривал с хладным трупиком с дырками от шипов по всему периметру тела. По чьей вине, кстати, не напомнишь? – Фриск, я... – Да забей, цветик, шуткую. Я к тому, что тогда у меня не было выбора. Да и я был десятилетним пиздюком, который не очень-то и понимал, что происходит. – Ой. – Что? – Только не вздумай сказать это слово при Ториэль. – Какое сло... А! Ахах, Санс недавно переградил мне дорогу гастер-бластерами, пригрозив, что если я не буду контролировать свой язык, то он перестанет контролировать своих питомцев. Вот при нём я бы действительно поостерёгся такое говорить. – Ой! – Да блять, аккуратней! – Не дёргай так сильно плечом! Я соскальзываю! – Не дёргать плечом? Как не дёргать? Вот так? – Ай! Прекрати, Фриск! – Ладно, ладно, прости. Залезай обратно.        Застываю на миг у светофора в ожидании, пока цветок вскарабкается по скользящму нейлону пуховика. В шесть утра в этом городке нет никакой разницы, на зелёный ты переходишь сигнал, или на красный - улицы пусты, а потому некому обращать внимание на странного подростка, разговаривающего с монстром на своём плече. К тому же за густой периной тумана даже не разглядеть сияния фонаря в паре шагов от точки наблюдения, что уж говорить о мерцающем триколоре по ту сторону улицы.        – Знаешь, иногда ты действительно становишься невыносимым. Но он этого не сделает. – А? – Санс. Он не выпустит в тебя бластеры. – Да шут его знает. Этот псих непредсказуем. Но я тогда сильно поругался с Папирусом, естественно, он тут же побежал заступаться за брата. – Опять? Да почему ты с ним так часто ругаешься? – Хм, ну. Как бы описать помягче... Этот переросток с нарциссическим расстройством совершенно не знаком с понятием личных границ. Когда я его выгнал из комнаты, он полез ко мне через окно. Когда он услышал поток матов в моём исполнении, очень быстро из него выпал. Возможно, я слегка его подтолкнул... Но, когда после этого я вышел из дома, меня уже поджидали бластеры. Порой мне кажется, что Санс готов подтолкнуть к краю весь мир, лишь бы только его дорогой братец оставался в порядке. – Мне кажется, ты к нему несправедлив. Я думаю, что он... Погоди-ка. Ты что, ревнуешь Санса к Папирусу? – Чего? Тебе как вообще подобный бред залез в голову? – Нет, погоди, ну точно же! Ха-ха! Ты чувствуешь уколы ревности, потому что думаешь, что Санс больше заботится о своём брате, чем о тебе! Ха-ха-ха! Фриск ревнует Санса! Ха-ха-ха-ха!.. Ай! – Ох, прости! Я что, опять слишком сильно дёрнул плечом? – Ты... Идиот. – Клянусь, Флауи, ещё одно слово, и ты полетишь в эту мусорную урну.        И какой только смысл расставлять их так близко друг к другу в таких количествах, если мусор всё равно разбросан по земле? Пинаю кроссовком смятую банку из-под энергетика, пытаясь заглушить недовольное пыхтение цветка. Теперь другой ногой. Теперь хочу загнать её в раскрытый люк, так непредусмотительно оставленный посреди улицы. Чёрт, промазал. Интересно, а если бы я не глядел под ноги, пока проходил мимо, то что, пришлось бы провалиться? Как в прошлый раз?.. Как в прошлый раз... А ведь это довольно любопытная мысль. Нужно будет обдумать её позже. Останавливаюсь, оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно было бы перегородить этот некстати обнаруженный люк. Рядом с поребриком со стороны тротуара замечаю пустой деревянный ящик с трещиной посередине. Такая себе, конечно, защита, но несравнимо лучше раскрытого чернеющего кратера в асфальте. Пять минут на футбол с помятой жестянкой, десять – на починку люка. Может быть, сегодня смогу дойти до школы не раньше её открытия.        – А всё-таки, что случится, если я нажму на кнопку перезапуска, как думаешь? – Ты снова станешь милым и добрым ребёнком, не доставляющим никому проблем? – Когда я был милым и добрым, проблемы почему-то доставались мне. Надеюсь, что этого не произойдёт. Мне просто интересно, воспоминания сотрутся? И у меня, и у других? Или только в моей памяти сохранится уничтоженный таймлайн? – А что происходило, когда ты нажимал на эту кнопку в прошлый раз? – Не знаю, дело никогда не доходило до полного сброса. Но когда я умирал и возвращался снова, никто не помнил того отрезка времени, что протекал до моего поражения. – Совсем никто? – Я сражался с тобой раз двадцать, пока досканально не выучил каждую атаку. Ты что-нибудь об этом помнишь? – Нет. Помню только, что был сильно удивлён, увидев тебя в бою. Ты уворачивался так, будто заранее знал, куда я собираюсь ударить. Так вот в чём было дело! – Что, только сейчас дошло? Туго соображаешь. – Ты никогда не говорил об этом раньше! Получается... Постой, так ты был бессмертен? – Похоже, но проблема как раз в том, что именно был. С тех пор, как все мы выбрались на поверхность, я уже не видел ни жёлтых звёзд сохранения, ни заполненных полосок здоровья, ни красного сердца внутри грудной клетки. – А эта кнопка сброса? – Меня удивляет, почему она не исчезла вместе со всем остальным. Как думаешь, это плохо? – Я думаю, это дурной знак.        Смотрю на часы, плотно прикреплённые к руке кожаной застёжкой браслета. 06:48. Сделать кружок вокруг – и можно заходить. А затем бродить по этажам, прислушиваясь к эху одиночных шагов и наблюдая за ползающей по ступенькам тени. Можно будет забраться на подоконник возле учительской, или посидеть возле железной решётки, отгораживающей пятый этаж от школьной суеты. Я смогу даже открыть замок ржавой скрепкой, припасённой в кармане толстовки, и побродить по заброшенному пространству. И жизнь моя будет наполнена умиротворением и спокойствием лишь до семи тридцати, пока здание не начнут заполнять оравы полусонных младшеклассников. Как жаль, что лучшие моменты существования в этой реальности так непродолжительны и так сильно зависят от отсутствия вокруг людей.        – Ладно, полезай в рюкзак, почти пришли. – Надеюсь, сегодня будет повеселее. Меня утомляет ваш учитель истории. – Меня утомляет всё, что происходит в этих стенах. Не переживай, потусуемся ради приличия пару уроков, и по-тихому съебёмся. – А что ты скажешь Ториэль? – Ничего не скажу. Я не вернусь домой. У меня есть одна вещь, которую я хочу выяснить, и после школы я собираюсь направиться туда. Ты со мной? – Я всегда с тобой, Фриск, ты же знаешь. – Хорошо. Думаю, ты будешь рад снова увидеть это место.        – Фриск... Стой, НЕТ!        Дневник боли. Запись сорок пятая. 23:34 БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬ        Рука перестаёт удерживать под контролем карандаш, и грифель беспорядочно скользит по бумаге, оставляя за собой хаотичные линии. Вправо, влево, снова вправо. Быстрее, яростнее, ожесточённее. Больно. По десятибалльной шкале – больше сотни боевых костей и столько же ядовитых пауков под куполом фиолетовой паутины. Очень больно. Стержень вгрызается в листы, пробивая в них измятую скважину, раскрашивает в угольно-чёрный каждый миллиметр на своём пути, а затем обессилено ломается. Ло - ма - ет - ся. Вместе со мной. Слишком больно. Слишком страшно. Слишком одиноко.        Что бы ощутил приговорённый к смертной казни, узнав, что у него появился шанс стать освобождённым? Что ощущают боги, сброшенные с Олимпа, поднимаясь по склону, ведущему к небесам? Что чувствует пропитанный жалостью к своей угрюмой персоне калека, собирающийся вернуть себе здоровое тело и уничтожить один из временных отрезков длиной в десятилетие? Хах, я утрирую. На самом деле я чувствую облегчение.        Я закрываю глаза и мысленно призываю уже давно просящиеся на волю буквы, обрамлённые рамкой, сияющей солнечным светом. Поднимаю левую руку. Застываю на мгновение, не решаясь дотронуться. Одно касание – и я снова свободен. Одно движение – и я мгновенно избавлюсь от боли. Всё сбросится. Произойдёт обнуление. Перезагрузка, которая перечеркнёт миллионы жизней других. Десяток прожитых лет. Людей. Монстров. Если раньше я был их будущем, то кем стану теперь?        И всё же чувство вины слабым разрядом тока пробегает по позвоночнику и укоряюще пульсирует в грудной клетке. Но клетка нестерпимой реальности кажется несравнимо ужаснее, и всё остальное меркнет перед её прутьями. Плевать на всё остальное. Плевать на всех остальных. Лишь бы этот кошмар закончился. Лишь бы прекратилась боль.        Я знал только одно – больше я не в силах её выдерживать. Я больше не могу оставаться решительным в пределах этого мира, а потому мои пальцы опалило знакомое тепло так давно манящего к себе прикосновения к иллюзорной кнопке. Я услышал странный звук, напоминающий порыв ветра, а затем очертания пространства начали медленно погружаться во мрак.        Я слабо улыбнулся. Хей, Санс, я, кажется, придумал для тебя новую шутку. Напомни мне рассказать её, когда мы опять повстречаемся в Сноудине.        Зачем скелет, сокрытый под кожным панцирем и обросший мясной прослойкой, по имени Фриск лишил счастливой концовки тысячи жителей подземелья? [Почему он не смог влачить дальше своё тихое существование в мире, спасённом им?] [Почему он стёр самые светлые воспоминания из сознания своих друзей, заставив забыть их о том, что однажды все они смогли обрести нечто прекрасное?]        Он чувствовал фантомную одино-кость на отпиленном хирургической циркуляркой обрубке своей ноги.