nightmares

Завершившаяся, тлеющая распадающимися в сознании углями война оставила задержавшиеся на покрове ссадины, увековечившиеся в коже раны; уродливые шрамы, упрятать которые теперь способна лишь рыхлая, могильная земля. Грейнджер вздрагивает, распахивает глаза. Судорожно вздыхает, насыщая себя колкой, морозной стужей. Во вновь возникшем порыве желает запрятать себя под простынёй, и дело вовсе не в холоде. Мгновением ранее поднявшаяся с её вздымающейся груди голова оборачивается, глаза – словно сама Луна одарила их своим свечением – с беспокойством всматриваются в её собственные. И Гермиона едва перемещает конечности, укладываясь удобнее, отчего её ледяные ступни сталкиваются с чужими – согретыми, – и, на мгновение закрывая глаза, ведёт головой, словно говоря – «Снова кошмар, знаешь». Нарцисса знает. Ведёт изящными, бледными пальцами по чужому обнажённому впалому животу, очерчивает межрёберные впадины, испещрённые шрамами, и, доходя до края, кладёт на едва дрожащие рёбра ладонь, согревая. Её ровное дыхание обдаёт ямку у девичьей ключицы, и Нарцисса, упорствуя собственной сонливости, терпеливо ждёт, когда дыхание девчонки выровняется, и раздастся подёргивающее тишину сопение. Рьяный приспешник, преданный соратник или укрывающийся в страхе – война забрала что-то абсолютно у каждого. Безапелляционно присвоила.

***

Она приходит однажды – выпотрошенная лишениями, в неистовстве разорванная на безобразные куски вне всяческих сил скрепить всё обратно. Нарцисса оторопело взирает на дотла сожжённое с изнанки естество. Обескураженно пялится на нечто в той степени повреждённое, что поражается, как это ещё способно ходить по Земле. Словно опорожнённая оболочка, в ироничной погрешности оставленная среди живущих, Гермиона пересекает бесконечные проходы мрачного поместья. Безуспешно, из праздного любопытства, пытается проникнуть в оказывающиеся запертыми помещения. И бесстрастно притворяется, что не замечает осторожно бродящую попятам женщину. Кажется, проходят века и эпохи, или же всё равнодушно замерло в мгновении – течение жизни в поместье не осязается. Они восседают в абсолютном молчании за щедро уставленным блюдами обеденным столом – словно местные эльфы по-прежнему пребывали в неведении, что вместо двух дюжин Пожирателей смерти, ранее периодически обедавших у Малфоев, теперь в поместье лишь двое живущих. Нарцисса, без надобности разрезая говядину на мизерные куски, исподлобья косится на Грейнджер – рассеянно уставившуюся в тарелку и с омерзительным скрипом ножа о фарфор перекатывающую по тарелке горошины. И от образа совершенно не заинтересованной пищей девчонки у Нарциссы следом пропадает всякий аппетит. Нарцисса не упорствует, боясь излишне надавить на нечто и так столь хрупко существующее. И лишь однажды, памятуя обронённое Беллатрикс утверждение о том, что «всезнайка тащится по Древним рунам», обшаривает добрую часть родовой библиотеки и выуживает с верхней полки редчайшее затёртое руническое издание. Она находит Гермиону в одной из бесчисленных гостевых комнат и робко кладёт книжицу рядом, не зная, стоит ли сопроводить своеобразный жест объяснениями или же воздержаться. От девчонки, равнодушно бросившей взор на книжку и возвращающейся к изучению стекающих по стеклу дождевых капель, в судороге сдавливает желудок. И Нарцисса в жалостливом поражении оставляет Гермиону в одиночестве. Не оставляя упрямых, осмотрительных попыток вдохнуть в девчонку хоть крупицу жизни, женщина обнаруживает ту на подоконнике в столовой – подобравшую под себя лодыжки и упёршуюся лбом в ледяное стекло. «Настал сезон сбора руты для экстракта», – шелковисто повисает в мрачном, овивающем поместье, затишье и удостаивается лишь безынтересно брошенного – «Дождь собирается». Нарцисса раздражённо царапает подошвой вычерненное дерево в уходе. И три четверти часа аккурат под окнами столовой, промерзая под обрушивающимся на окрестности ливнем, кромсает кустарники руты, срезая листья для зелий, которые едва ли соберётся изготовить. Девчонка не ест – словно из категорического принципа из раза в раз оставляет пищу нетронутой и ковыряется в ногтях. Или, – щурясь до разбегающихся в углах глаз точёных морщинок, – молчаливо рассматривает Нарциссу, отчего у той от подобной неумолимой пристальности порой кусок в горло не лезет. И Нарцисса, в одну из бессонных ночей, в раздражении подрывается и, взяв на кухне тарелку с похлёбкой, бредёт по поместью – завешанные тяжёлым драпом старинные гобелены что-то вкрадчиво нашёптывают хозяйке. Грейнджер восседает с отрешённым взором, мёртво вцепившись в хлопковые простыни. И в сознание Нарциссы, застрявшей в проёме, постепенно пробирается громовое осознание, что здесь же годами ранее она выхаживала изувеченную егерями девчонку. Нарцисса напрягается. Заставляя похлёбку исчезнуть, – всё равно девчонка не притронется к еде, – женщина, пересёкши помещение, присаживается у оголённых ступ. Меж бровей Грейнджер, рассеянно уставившейся в пространство, залегает явственная морщина. А мгновением позже углы рта приподнимаются в эфемерной улыбке – так улыбаются напоследок, встречая Смерть, как старого друга. Нарцисса знает – совершенно отрешившись, Гермиона всем естеством просочилась в воспоминания и сейчас с извращённым упоением вспарывала застарелые душевные увечья. Созерцать подобное, выскобленное в выражении девчонки, изуродованное наслаждение – равноценно рассекать собственную плоть отравленным ядом остриём. Повинуясь порыву, Нарцисса дотягивается до предплечья девчонки и, обхватывая, скользит по ткани, захватывая её ладонь в собственную. – Я тоже тоскую по ней, – подаваясь вперёд, выдыхает женщина и сильнее стискивает чужие пальцы. – Так невыносимо тоскую. Стремительно разрастающаяся горечь от потери до того разрушительная, едко оседающая и поражающая рассудок, что Нарцисса склоняет голову, по-прежнему до боли сдавливая ладонь колдуньи. И лишь успевает засвидетельствовать, как ледяные пальцы обхватывают её подбородок, приподнимая, а чужие губы пытливо приземляются на её – дрожащих. Высвобождая пальцы из хватки женщины, Гермиона обхватывает обеими ладонями щёки Нарциссы. Словно в дарующем свободу забытье, Нарцисса рассуждает лишь мгновение, прежде чем дозволить Гермионе овладеть происходящим. Девчонка целует настойчиво, до болезненной колкости впиваясь в губы женщины и проникая языком в чужой рот, а пальцы теряются в белоснежных, перепутанных в обрушивающейся суматохе со смольно-чёрными, волосах. Их поцелуй – тягучий, отчаянный, преисполненный обоюдной боли и едва выносимой скорби. И Нарцисса окончательно пропадает, когда Грейнджер, не разрывая поцелуя, усаживается на её бедра, вплотную припадая вздымающейся грудью к женщине и укладывая её ладони на свои бока. Нарцисса ощущает, как рдеют щёки, как заходится дыхание, и как саднят истерзанные отчаянным поцелуем губы. Но лишённая сил перед настойчивостью девчонки, женщина целует лишь напористее, находя в этом собственную безнадёжность. Стремление растворить собственную боль в кратком забытье представляется как самая сладкая из существующих мук, и Нарцисса не успевает подумать – так уж ли это всё верно? Тяжесть чужого наваливающегося тела заставляет Нарциссу утратить едва удерживаемое равновесие и прислониться к стене, отчего одна из ладоней Грейнджер упирается в шершавую поверхность стены, а пальцы женщины бесконтрольно проскальзывают под свитер, царапая разгорячённую кожу у позвоночника. Последовавший сдавленный стон девчонки походит на рычание изголодавшего зверя, и, разрывая поцелуй, Гермиона рывком сбрасывает свитер и устремляет ладони к застёжке бюстгальтера. – Нет! Нарцисса, словно поражённая прошедшимся по конечностям разрядом, мгновенно обхватывает по-прежнему удерживающие застёжку пальцы, припадая лбом к груди и жмурясь. От сходящего возбуждения сердце женщины совершает глухие, сокрушительные удары о рёбра. – Не здесь, – хрипло произносит она, осязая колышущее волосы на затылке чужое учащённое дыхание. – Не здесь. И не так. Гермиона неловко слезает с бёдер, отчего чужие пальцы проходятся по её шрамам на обнажённых рёбрах. Поднимает брошенный к изножью койки свитер. И оставляя Нарциссе лишь преисполненный равнодушия и засевшей в сердце горечи взор, уходит, на ходу натягивая колючую ткань. Вновь в испепеляющем молчании дни следуют единообразным, стройным каскадом. По-прежнему восседая в абсолютном безмолвии, Нарцисса изо дня в день косится на пустующее место за обеденным столом и приказывает домовым эльфам подавать еду Грейнджер и всякий раз удостоверяться, что та осилила хотя бы треть. Женщина больше не сталкивается с девчонкой в сумрачных проходах, не обнаруживает её замершей на подоконниках в залах и не застаёт за очередной рьяной попыткой проникнуть в запертые помещения. И лишь «Сегодня мисс Грейнджер съела аж половину, хозяйка» заставляют её слегка успокаиваться и быть уверенной, что та, в принципе, ещё жива. Нарцисса совершает свой обыденный ночной обход – бродит меж стеллажей родовой библиотеки, навещает, словно застывшие в идущих годах, нетронутые гостевые покои, охватывает взором детскую с люлькой, задерживаясь на пороге и не решаясь зайти. И возвращаясь, наконец, в собственные апартаменты, исступлённо замирает в проходе от предстающей перед ней картины. Разместившись на ковре, с подобранными под себя лодыжками, Гермиона держит заклятый клинок, упирая острие отравленного лезвия в запястье. Молниеносный взмах палочкой – и клинок послушно выпархивает из ладоней колдуньи, ударяясь каменной рукоятью о стену и звонко приземляясь. – Какого чёрта ты вытворяешь? Гермиона обращается к ошарашенному взору женщины, и, – к ошеломлению последней, – рот колдуньи растягивается в насмехающемся оскале. – Знаешь, мне бы следовало и раньше догадаться, что такие вещички ты будешь хранить у себя под боком. «Лучшая-ученица-Хогвартса», – с лязгающим кривлянием произносит Грейнджер, и Нарцисса ёжится от сквозящего в речи колдуньи поддельного веселья. – Смысла-то в подобном титуле, если такие простые вещи доходят так медленно. И Гермиона смеётся. Так пронзительно отчаянно и безнадёжно, что Нарцисса невольно думает – так смеются узники в огне, привязанные к столбу. – Это смешно, по-твоему? – Гермиона смолкает, внемля Нарциссе. – В тот день не только ты потеряла её. Я потеряла её тоже. Стоически выдерживая вновь расщепляющую её на уродливые куски скорбь, Нарцисса судорожно сглатывает. Следит, как Гермиона встаёт и, словно крадущийся хищник, подходит к женщине. Уста девчонки дрожат, щёки подёргиваются краснотой, а в углах усталых глаз стремительно накрапывают слёзы – и Нарцисса, с обрастающим жалостью сердцем, уже собирается захватить девчонку в успокаивающую близость. И лишь оторопело отшатывается. Звон отстёгнутой пощёчины рассыпается по помещению, словно зычная трель в мгновение замолкших птиц. Зрение рассеивается, плоть под местом удара болезненно горит, и, возвращая себя чёткость взора, Нарцисса поднимает глаза на Грейнджер – багровеющую подобно кровавому зареву и прерывисто дышащую. И женщина не разверзается в гневном крике. Не возвращает удар. Лишь отбрасывает палочку и ровно произносит: – Бей. Если тебе от этого легче. Остервенело вытирая срывающиеся на краснеющие щёки слёзы, Гермиона отходит. И извергает безжалостно рвущий естество на части вопль. Вся сосредоточенная в единении едкая горечь, вся терзающая до костей скорбь, вся нестерпимая мука – всё в единой концентрированной агонии отыскало избавление в этом преисполненном терзания рёве. Нарцисса однажды лицезрела, как рвут душу на части – и происходящее перед ней в это мгновение было страшнее. Женщина обхватывает Грейнджер – бьющуюся в агонии, подобно поселенному в тесную клетку дикому зверю, рвущегося до бегства. Крепко цепляясь за чужие запястья, Нарцисса сдавливает Гермиону в хватке – словно желая забрать горечь девчонки, хотя собственным горем наполнена до краёв. И Грейнджер сражается – до хрустящих позвонков корчится в удерживающих её сильных конечностях, яростно дёргает сцепленные запястья и выплёвывает в адрес женщины злостные проклятья. Утратив всякую веру в успокоение девчонки, Нарцисса рывком перемещает их в уборную, цепко удерживая ту, и, с трудом доставая до вентиля, толкает колдунью под обрушивающиеся струи воды. – Ну, чего ты так обо мне печёшься? Гермиона задыхается – от рыданий в грудной клетке словно завязался болезненный узел, а стекающие струи заставляют раздражённо отплёвываться. – Думаешь, если убережёшь меня – перестанешь винить себя за то, что не уберегла её? С чего тебе беспокоиться о моей жизни? – Потому что теперь это и моя жизнь тоже! Нарцисса истощённо упирается дрожащими ладонями в стену за девчонкой, и, предельно обессилевши, устремляет взор в Грейнджер. – Я не уберегла её. И не дам тебе уйти следом за моей сестрой. Нарцисса оставляет её – вымокшую и измождённую. Грейнджер навещает её однажды – среди мрака пробирается в покои Нарциссы, подорвавшейся от очередного тревожного сновидения. Бесцеремонно отбрасывает одеяло, усаживается на бёдра женщины и, склонившись, шепчет бесчисленные слова сожалений о произошедшем. Холодные пальцы очерчивают свод челюсти, тревожат в беспорядочности разбросанные по льняной ткани волосы, и Нарцисса судорожно вздыхает, когда Гермиона обрушивает обжигающий поцелуй за ухом, щекоча шею дыханием. Ладонь девчонки исследует изгиб за изгибом лежащей под ней, напряжённой, словно высеченное из камня изваяние, женщины; дразнит – едва заметно впивая ногти в плоть поверх лёгкой сорочки. И усыпает шею эфемерными поцелуями. И Нарцисса вновь рассуждает – так уж ли это всё верно? Но что толку от «верно» и «по совести», если ни одно, взятое за верное, решение, в конечном счёте, не уберегло её сестру. Женщина пробирается ладонями под футболку и обрисовывает ногтями явственные позвонки, царапая кожу, отчего Гермиона – со срывающимся в нетерпении вздохом – дёргается и прикусывает шею в очередном поцелуе, крепче вдавливая Нарциссу в койку. И, мгновенно проникая под сорочку, пальцами обхватывает чужую грудь. Нарцисса теряется – в постыдно торопливом возбуждении, расходящемся по конечностям, – и останавливает девчонку. Гермиона, с цветущей на щеках и шее краснотой, хлопает глазами в непонимании – неужели её снова отвергают. И Нарцисса, лишь обхватывая края своей сорочки, молчаливо доносит до Грейнджер собственное намерение. Одеяние грациозно приземляется у изножья. Гермиона смотрит – бесконечные несколько мгновений, – прежде чем сбросить собственную футболку, едва не разорвав её по шву, и захватить пылающие в нетерпении губы женщины. Ладони Грейнджер везде. Её пальцы и истязающие страстью и желанием поцелуи везде. Сама Грейнджер – везде. И Нарцисса путается в простынях, едва успевает срывать зарождающиеся в ней стоны; исступлённо изгибается, что, кажется, хребет просто переломится под натиском неистовствовавшей в охватившем наслаждении женщины. И когда всё завершается, рывком подкладывает Гермиону под себя, срывая с неё остатки одежды. Девчонка неукротимо мечется. Стократно крича в охватывающий мрак «Нарцисса», умоляет об окончании этой сладостной муки. Нарцисса не торопится. Умело сдерживает подступающее желанное забытье, и когда дарует его – заботливо удерживает девчонку, дабы та не рухнула с койки. Нарцисса засыпает на размеренно вздымающейся груди Гермионы, предающейся умиротворяющей неге. И спустя мгновения – или часы – пробуждается от резко вздрагивающей девчонки. Женщина беспокойно обращает взор на Гермиону, и та, поёрзав, словно молчаливо произносит – «Снова кошмар, знаешь». И Нарцисса знает. Потому что ей кроме кошмаров уже давно ничего не снится.