я не хочу без тебя спать

Эта дурацкая мысль, честно, приходит Юнги в голову впервые за два месяца. Раньше он даже думать об этом не смел, но сейчас так пьян, а код его двери – 1310, и ему правда всегда было плевать на то, что этот код мог бы сделать его квартиру лёгкой добычей для воров – пока он её открывает, так навязчиво маячит в сознании. Кажется, будто все барьеры у Юнги в голове снесло волной алкоголя, который он влил в себя сегодня (впервые за эти месяцы). Каждая цифра долбится чем-то громким у него в висках, вызывая головокружение, он с силой вдавливает кнопки в панель, подолгу задерживая палец на каждой, а когда наконец открывает грёбаную дверь, то сразу же идёт к кровати размашистыми шагами, наступая на задники и на ходу снимая кроссовки. Ему хочется просто лечь. Полные карманы звонко ударяются о матрас, выводя из напряжённого пьяного транса, и хочется вдруг закурить. Юнги рассеяно запускает руку в глубокий карман куртки, роется, перемешивая какую-то мелочь, жетоны метро и зажигалку – находит вместо пачки сигарет телефон. Юнги выдёргивает его из карманной каши, расфокусировано смотрит, начиная ощущать тошноту, и наконец-то сдаётся: он открывает мессенджер, вбивая короткое «приезжай спать со мной». И добавляет, едва попадая по буквам, «пожалуйста». Он считает про себя до чёрт знает скольки – мозг вообще не работает – и приписывает: «кровать такая пустая тебя в нй не хвата». «ет» Ожидая ответа, Юнги тупо скроллит их диалог вверх, сам не зная, чего ждёт, но там практически пусто, потому что он сразу же всё удалил. Чимин его чертовски разозлил тогда своим поступком. Единственное сообщение двухмесячной давности – «я заеду за вещами с утра, ключи оставлю в коридоре». Юнги не ответил на него, а Чимин и вправду приехал рано утром, около восьми (Юнги в такое время только-только хорошо засыпает, но тогда он, конечно же, не спал). Вещи Чимина уже были уложены в коробки – он сложил их в коробки! даже не в чемоданы и не в сумки, а упаковал и подписал, и было сразу ясно, что ничего уже не будет как раньше – и стояли в коридоре, поэтому Юнги лежал в тёмной спальне с зашторенным окном (чтобы рассвет не бил в глаза), смотрел на отражение своих ног в зеркале напротив кровати и слушал, как тихо суетился в квартире Чимин. В какой-то момент на кухне зашелестела вода и звякнула посуда – Юнги сразу же понял, что Чимин помыл его кружку с кофе, которую никогда не доходили руки хотя бы убрать в раковину. Блять, он всегда так делал. Тогда Юнги испытал только глухое раздражение. Конечно, будь он кем-нибудь типа Намджуна, он бы вышел проводить, что-нибудь сказать, как-то попрощаться, но Юнги понимал, что если он выйдет к Чимину или тот сам зайдёт в спальню и увидит его неспящим, то просто-напросто сорвётся. Юнги никогда не хотел быть человеком, срывающимся на Чимине, и ему по-настоящему жаль, что он им всё-таки стал. Раздражение плескалось в нём напополам с чем-то пустым и холодным, как будто из Юнги выкачивали кровь – его тело бросало то в холод, то в жар, а кончики пальцев мёрзли и немели даже под одеялом. Чимин справился очень быстро – видимо, просто вынес все коробки за дверь, чтобы не потревожить сон Юнги, и уже оттуда начал сносить их вниз. Ключи глухо брякнули, когда Чимин положил их на тумбочку. Он даже не заглянул в спальню – Юнги точно знает, потому что был готов притворяться спящим. Чимин не перепроверял коробки, не ковырялся в ящиках на кухне и в гостиной, в ванной, он просто забрал коробки и ушёл. Юнги ещё минут двадцать слушал звон останавливающегося на этаже лифта, а потом всё стихло. На дне тумбочки в спальне остались эластичные бинты, которые Чимин постоянно таскал с собой на танцы, и Юнги до сих пор не знает, как он умудряется всё это время без них обходиться. Он же так не хотел их менять. Наверное, Чимин не хотел его видеть настолько, что даже пожертвовал своей танцевальной экипировкой. Юнги тогда не хватило простоты и щедрости, чтобы написать о забытых бинтах Чимину, но сейчас, чувствуя себя таким опустошённым и разбитым, когда алкоголь плещется в нём и вытаскивает всё самое тайное наружу, как сыворотка правды, Юнги понимает, что, на самом деле, ему не хватило одной лишь смелости. Если бы он вдруг увидел Чимина, то, скорее всего, сломался бы, потому что все эти два месяца он будто находился на последнем издыхании, весь изломанный и чудом не раскрошившийся, даже сам этого не замечая. Его жизнь стала… не пустой, а просто ненастоящей, как подделка какой-нибудь картины: вроде и выглядит ничего, и материал качественный, но на периферии маячит странное неуютное чувство чего-то неправильного. Юнги роняет телефон между двух подушек и проводит ладонью по той, на которой обычно спал Чимин – она холодная и свежая. Так неправильно. Юнги не представлял своей жизни без Чимина, и это абсолютная правда, простая, как монета: Юнги даже никогда не задумывался, что Чимина в его жизни не будет, и был благодарен за каждый миг, что они провели вместе. Он просто в какой-то момент не смог справиться с собой, это было довольно предсказуемо. В конце концов, Юнги никогда не мог как следует справиться с собой. Муть внутри доходит до того, что Юнги приходится подорваться и быстро зашагать к туалету, придерживаясь рукой за стену. Он проносится через покрытый сумерками коридор, случайно цепляя взглядом ту самую тумбочку в коридоре – Чимин тогда даже не снял со своих ключей брелок с дебильным жёлтым псом. Юнги в тот же день швырнул их куда-то в глубь квартиры и до сих пор не подобрал. Он даже не знает, где они. А теперь он горбится над унитазом, зачем-то прокручивая тот дурацкий день – и почти полгода дурацких дней до него – в памяти, и понимает, насколько ужасен. Юнги правда хотел, чтобы Чимин жил лучше всех. Это глупо и наивно, неосуществимо даже, но ему хотелось, чтобы у Чимина всё было настолько хорошо, насколько вообще их жизни могли себе позволить быть хорошими. Все эти месяцы Юнги внутренне оправдывал себя дурацкими «я же говорил, что без меня ему будет лучше», «я так и знал, что этим всё закончится», «всё случилось так, как и должно было». Но правда в том, что Юнги даже как следует не попытался предотвратить этот конец, скорее, он даже почувствовал облегчение, поняв, что ему больше не нужно пытаться стать лучше. Чимин ушёл, и ему можно было оставаться таким же, каким он был всегда: почти асоциальным, интересующимся только музыкой ворчуном. Он был не создан для любви, просто из-за Чимина в его жизни произошёл сбой. Юнги нельзя было влюблять его в себя и идти на поводу у своих собственных чувств, портя этим жизнь Чимину. Ему стало бы по-настоящему легче, если бы он узнал, что Чимину действительно лучше без него. Юнги так и вырубается, пьяно прикидывая, насколько он испортил Чимину жизнь за то время, что они были вместе (и за то, на которое оказались порознь). Разумеется, ему никто не отвечает.

***

Утро встречает Юнги болью в желудке и ненавистью ко всему сущему. Он не очень любит пить, но если делает это, то вкладывает всю душу. Закатив глаза к потолку, он просто лежит, не шевелясь, и прокручивает прошлый вечер в голове – ничего интересного. Они посидели с Намджуном и Сокджином, как три старпёра, обсудили всякое неинтересное бытовое дерьмо, нажрались и разошлись. Господи, как же ему… Между подушек негромко пищит практически разряженный телефон – и тогда Юнги вспоминает настоящее окончание своего вчерашнего вечера. Он растерянно смотрит на карниз, держащий тяжёлые тёмно-серые шторы, и пытается убедить себя, что ему совсем не стыдно. И, конечно, даже не прикасается к телефону. Юнги уверен, что писал какое-то неадекватное дерьмо Чимину, нет смысла это перечитывать, так что он просто старается отогнать эти воспоминания подальше, встаёт через силу и идёт умываться. Ему так чертовски плохо, а вестибулярный аппарат ведёт себя, как последняя сучка. Наклоняясь к ванне и открывая ледяную воду, Юнги надеется, что это поможет ему хоть с чем-нибудь – с физически дерьмовым состоянием или с мешаниной мыслей в голове – и только когда шея начинает отниматься, а кожа на голове почти промерзает, Юнги смиряется с тем, что он не может так. Наверное, ему стоит извиниться. «Прости», - прикидывает Юнги, выключая воду. «Нет, дерьмо, не так», - он размазывает стекающую с волос воду по шее и плечам. «Я напился», - он снимает с себя одежду, отшвыривая её в угол ванной, в котором валяется то, что нужно бросить в стирку. Юнги прокручивает, кажется, ещё тысячу вариантов в голове, пока отмокает под душем, и не приходит ни к чему лучше обычного игнорирования своих плохих поступков (Юнги всегда так делает). Он думает, что просто забьёт на это и очистит историю сообщений, а ещё лучше – просто удалит номер Чимина, чтобы в следующий раз (не то чтобы этот следующий раз вообще будет, Юнги больше ни при каких обстоятельствах не собирается писать Чимину), если он сильно напьётся и всё такое, он просто не смог набрать номер Чимина. Юнги знает, что его пальцы не будут попадать по кнопкам, если он выпьет достаточно, чтобы решить написать Чимину, и тогда он точно не станет вспоминать его номер. Может быть, им обоим повезёт, и Юнги этот чёртов номер просто забудет. Намджун звонит, когда Юнги курит после завтрака (он выпил около двух чашек кофе). Конечно, Юнги никому не планировал рассказывать о том, что произошло ночью. Может быть, им обоим повезёт, и Чимин тоже решит никому не рассказывать о том, как его пьяный бывший среди ночи писал ему какую-то невразумительную чушь. – Как ты, хён? – сразу же выдаёт Намджун, даже не здороваясь, и в его глубоком низком голосе столько нелепой дебильной заботы того-самого-лучшего-друга, что Юнги, даже если бы от этого зависела его жизнь, не смог бы соврать. – Херово, - говорит он, и Намджун спрашивает, почему. Юнги только открывает рот, чтобы выдать всё, о чём думал последние несколько часов, сразу же поделившись и тем, как ему жаль, и тем, насколько ему стыдно открывать переписку – но в трубке что-то гремит, а потом на фоне слышится громкое: – Бля, хён! – Завали, Чонгук! – тут же отзывается Намджун. – Какого хера ты поставил эту жижу на край стола?! – Оу, - скромно комментирует Юнги. – Хён? Может, повисишь пять сек? – У меня дела, иди получай свои пиздюля. Намджун сопит в трубку почти обиженно. – Я реально не виноват, что он поставил свой протеин на край стола… – Да, конечно, - легко соглашается Юнги и сразу же кладёт трубку. Он вертит телефон в руке ещё пару минут, а потом, пока не успел передумать, быстро набирает: «чимин, прости, я не хотел тебе помешать», чувствуя стойкий и крепкий стыд, завязанный на чувстве омерзения к самому себе. Конечно, Чимину было тяжело. И Юнги правда не хотел бередить старые раны. И не хотел мешать чему бы там ни было: сну Чимина, подготовке по учёбе, веселью или новым отношениям… На самом деле, он никогда ничего не хотел. Не хотел портить Чимину жизнь, не хотел делать ему больно, не хотел оставлять его – но зачем-то всё это сделал. Что Юнги по-настоящему дал Чимину? Жалкую кучку тёплых воспоминаний, которую сверху присыпал осколками его разбитого сердца и потраченным впустую временем? Наверное, Чимин никогда не сможет ненавидеть его настолько, насколько Юнги этого действительно заслуживает. (разумеется, Юнги не отправляет это дурацкое сообщение)

***

Зайдя в квартиру, Тэхён сразу же спрашивает: – Что случилось? Ну, бля. Юнги даже не знает, что ему на это ответить. Если говорить в общем и целом, то ничего особенного за эти три месяца не случилось, но если начинать вносить конкретику, то Юнги очень обидел и просрал любовь всей своей жизни. Наверное. Юнги уклончиво пожимает плечами и пытается слиться на кухню. – Я в курсе про вас с Чимином, - вонзает ему между лопаток Тэхён. Не давая своей психике ни малейшего шанса выбраться из этого диалога хоть немного уцелевшей, Юнги бормочет в ответ, не оборачиваясь: – Я написал ему пару недель назад. Тэхён ничего не отвечает несколько минут – Юнги успевает ретироваться на небольшой балкончик на кухне и даже прикурить, даже затянуться несколько раз. – Не хотел бы я такого бывшего, - насмешливо говорит Тэхён, отгоняя от лица дым. – Ну ты и уродец, - фыркает Юнги. Они молча стоят ещё какое-то время – Юнги со смаком докуривает голубой «Кэмэл», а Тэхён достаёт свой модный-стильный-молодёжный «Джул» и потягивает его. Солнце выглядывает из-за дома напротив, делая картинку почти акварельной. Глянцевое небо похоже на натяжной потолок – ровное-ровное и пустое. Юнги чувствует с ним почти родственную связь. – Что написал-то? – спрашивает Тэхён, когда они друг за дружкой заползают обратно в кухню. – Хз, я даже читать не стал. Надеюсь, Чимин тоже не читал. Юнги знает, что многие люди называют своих бывших безликим «бывший, бывшая», или «он, она», но он так с Чимином не может. Ему нравится Чимин, нравится его имя и воспоминания о его присутствии в жизни. Имя Чимина едва ли не мягче, чем он сам – нежное и сладкое, как нуга, как густой мёд, как растопленная в кастрюле плитка шоколада. Чимин. Тэхён ходит за Юнги хвостиком по дому, периодически что-то говоря – прямо как будто бы сто лет назад – и вдруг выдаёт: – Если честно, я привёз фотки. Не знал, кому из вас их отдать… Они вообще кому-то нужны? Юнги так и замирает, согнувшись в три погибели – он как раз подбирал с пола ванной шмотки, чтобы закинуть в стирку. Тэхён стоит в дверях, будто нелепая, но красивая бутафория, и выглядит почти смущённым. Наверное, он весь этот час, что они нарезали круги по квартире, думал, как бы ему сказать про грёбаные фотки: они приезжали с Чимином в Японию к Тэхёну в прошлом году, пока у студентов были каникулы, и Тэхён таскал их повсюду, фотографировал, как одержимый, до самой последней минуты, так что проявить фото времени не осталось. Он обещал передать через кого-нибудь или привезти потом – и вот. Привёз. – Чимину они точно не нужны, - через силу говорит Юнги, убеждая себя, что это самое лучшее решение – стереть своё существование из жизни Чимина. – Мне кажется, ты не прав. – А мне кажется, что ему лучше вообще обо мне не вспоминать, - перечит Юнги. – Ты не можешь решать за другого человека! Ну вот, теперь Тэхён похож на грозовую тучку в своей тёмной одежде – нависает весь такой хмурый над Юнги, всё ещё держась руками за дверной косяк. – Ещё как могу, если избавлю Чимина от ненужных загонов! Тэхён раздражённо пыхтит, видимо, пытаясь справиться с собой и не выговорить Юнги всё, как есть. Ну, про то, какой он мудак и придурок и всё такое. – Хён, - в конце концов выдыхает он, пока Юнги с преувеличенным интересом кладёт стиральные капсулы в барабан и включает машинку, – я думаю, ты переоцениваешь своё умение делать людям больно. Ну, как сказать. – Тэхён, я буквально разбил ему сердце. Юнги упирается ладонью в стеклянную дверь стиралки и тупо смотрит на болтающиеся по кругу вещи. Он просто ненавидит всю эту ситуацию, свою жизнь и самого себя. Просто… Господи, как он вообще мог? Что ему со всем этим делать и как жить дальше? Сможет ли он вообще жить с тем, что сделал с Чимином? Стоит Юнги зажмуриться, как он тут же чувствует здоровенные горячие ладони Тэхёна на своих плечах.

***

Юнги начинает думать о Чимине уже после третьей стопки текилы – всё присматривается к собственному телефону, чувствуя противную лёгкость и вседозволенность. Он же пьяный, что ему будет? Сейчас ничего не стоит вот так вот взять и написать Чимину. Тэхён самым коварным образом бросил его сегодняшним вечером, ускакав веселиться с другой частью их компании, той, в которой Чимин. С их отношениями всё получилось в лучших традициях комедий про разводы – делёжка друзей и всё такое, только не в открытую, а с молчанием и неловкостью. Всё как-то само собой получилось: сначала всё затихло, потому что ребята не знали, как им собираться, кого звать к себе на праздники или просто по поводам и без, и Юнги решил. Первая хорошая вещь, которую он сделал ради Чимина, первая жертва, на которую пошёл ради него – сам говорил друзьям как-нибудь невзначай, не дожидаясь приглашения, что работы слишком много, вырваться вообще не получится, так жаль, так жаль. Он надеется, что после этого всё наладилось. Вот и сегодня Тэхён, неловко переминаясь в коридоре, уже одетый, пробубнил: «Я к Чимину», - и свалил. Юнги даже рад, что он так сделал, потому что сам он между собой и Чимином выбрал всё-таки себя и очень, очень крупно пожалел об этом. До сих пор вот жалеет. Он с остервенением запихивает в рот дольку лайма прямо с корочкой и пережёвывает, раздражаясь от отсутствия смысла во всех своих действиях и от неправильности практически всех принятых решений. Спать совсем не хочется, несмотря даже на вечный недосып и усталость, а в голове всё плавают и плавают мысли о Чимине. Они так по-дурацки стали знакомыми незнакомцами. Юнги иногда видит его в инсте, когда Намджун листает у себя ленту или что-то в этом роде, и думает, что вот же он, мой Чимин, с которым мы вместе жили, которого я мог в любой момент подойти и обнять, рассказать ему что угодно, о жизни которого я знал всё. А сейчас он – просто пятнадцатисекундное видео в чужой ленте или новая фотография. Просто лицо, промелькнувшее в экране телефона. Конверт с их общими фотками Юнги находит на тумбочке около кровати и долго тормозит, не решаясь открыть, а после ещё дольше открывает – воровато и осторожно, стараясь не оставить следов, будто бы он и не трогал этот конверт вовсе. Почему-то с матовых листов десять на пятнадцать на него смотрит тот самый Чимин. Который его (был). Может, потому что они на большинстве фотографий вместе, хрен его знает. Чимин улыбается, зажмурив глаза, почти на каждой фотографии, а его рука всегда крепко держится за Юнги – сжимает его плечо, бок, иногда ладонь. Юнги рядом с ним выглядит хмурой поганкой, он кривится, будто его это всё достало, и тому Юнги, который выпил около восьми стопок текилы, ужасно стыдно видеть это всё. Господи, наверное, Чимин вообще не чувствовал себя любимым в их отношениях. Юнги настолько невыносимо смотреть на этого недовольного человека на фотографиях, что в глазах встают слёзы. Он больше не тянется к стопке – выпивает прямо так, из горла, и ему хватает всего пары глотков, чтобы открыть так и не удалённый диалог и быстро набрать, смаргивая горячие слёзы: «я так скучаю. я знаю, что облажался» Он предпочитает не думать о том, что зарекался это делать, и просто относит недопитую бутылку на кухню, наскоро прибирая стол. Потом курит. Чимина хочется увидеть настолько, что Юнги почти готов орать от бессилия и собственной тупости. Он вообще когда-нибудь его отпустит? Жалко, что Тэхёна нет, можно было бы хотя бы зайти на страницу Чимина и посмотреть. Может, стоит тоже скачать инстаграм? Эти придурки сто процентов понаснимали тупых видосов. Юнги уже готовится по привычке швырнуть телефон между подушек – задерживается всего на минуту, разглядывая фотку Чимина на аватарке, – как телефон начинает звонить. «Чимин» Юнги отвечает. – Ну что тебе от меня надооо? – нечётко хнычет в трубку Чимин. Боже. Господи. Юнги так скучал по его голосу. Внутри всё перекручивается и замирает, а к горлу подкатывает комок. – Я не могу без тебя спать, - туповато выдаёт он. – И что? – уточняет Чимин. – Приезжай. В сознании Юнги пусто-пусто, такое ощущение, что он говорит это в отключенный телефон, потому что в голове даже в таком состоянии не может зародиться сама мысль о том, что Чимин действительно приедет. – Хорошо, - отвечает вдруг Чимин и кладёт трубку. Что? Он сейчас приедет? Сюда? Юнги чувствует, как уголок левого глаза снова влажнеет.

***

– Привет, - говорит Чимин, сверкая своими невозможными глазами. – Заходи… Тэхён привёз те фотки, - сразу же с козырей начинает Юнги. Это дорогого ему стоило. Те двадцать семь минут, что Чимин сюда добирался, Юнги метался по квартире, как впервые оказавшееся в замкнутом пространстве дикое животное, и пытался понять, что ему делать: сбежать или остаться. Он почти представлял, как стоит за углом своего дома и курит, наблюдая за собственным подъездом. Почему-то в мыслях мелькало разочарованное лицо Чимина, его небольшая, очевидно нетрезвая и разочарованная фигурка, поворачивающая обратно к дороге, чтобы поймать такси, и Юнги просто не смог. Он будет мужественным, он выдержит эту ужасно неловкую встречу и взглянет в глаза своему страху. А бояться ему есть чего. – Я в курсе, он сказал, ты не хочешь, чтобы я их видел. Ну блин, Тэхён, кто тебя за язык тянул, думает Юнги. – Я передумал. Стоит отдать их тебе. Если хочешь. Чимин пьяненько хихикает, запутываясь в куче обуви, расставленной по всему коридору. – Да не переживай ты так, хён, - почти равнодушно говорит Чимин и тут же интересуется: – Как дела? – Нормально, - отвечает Юнги и вдруг теряется. Что делать дальше? Он почему-то чувствует себя так, будто Чимин незнакомец. Нет общих тем, вспоминать былое тоже не хочется, потому что ничего хорошего ведь и не было-то – о чём им говорить? Язык даже не поворачивается спросить в ответ, как у него дела, потому что Юнги не готов ни к хорошему, ни к плохому ответу. Да и какой будет хорошим? Если Чимин скажет, что у него всё прекрасно, Юнги не знает, что он почувствует, хоть и понимает, что должен почувствовать облегчение. Но ещё больше он не готов услышать о том, как у Чимина всё плохо. – Ты многое забыл забрать, - вдруг говорит Юнги. О, это не лучший выбор для него – говорить в стрессе. Из этого ещё ни разу ничего хорошего не выходило. – Например? Чимин наконец проходит в глубь квартиры, в гостиную, где сейчас живёт Тэхён. – Эластичные бинты… ключ. Конечно, он оставил его намеренно, потому что не собирался больше сюда возвращаться. Господи, кто-нибудь, отрежьте Юнги язык, его речевой аппарат опасен для общества. – То есть, брелок, тот, который был на ключах. Жёлтый такой. – А… окей. И где это всё? Что ж, алкоголь и Чимину мозгов явно не добавляет. – На самом деле, я не знаю, где твой ключ. Чимин выгибает бровь. Невозможно красиво выгибает свою невозможно красивую бровь и смотрит своими невозможно красивыми глазами. Божечки, Юнги просто не выдерживает. – Я вроде как, эм, швырнул его куда-то и не нашёл. – Наверное, тогда нам стоит поискать его? – Да… наверное. И эти бинты, они же твои любимые. Юнги хочет спросить «как ты без них обходился всё это время?», но у него язык не поворачивается. – Всё нормально, я купил новые, - отвечает Чимин, показывая рукой знак «окей». – Ну, они в твоей тумбочке, - Юнги несдержанно цокает от собственной тупости. – В той тумбочке. У окна. Чимин кивает и почти делает шаг в сторону окна – но вдруг замирает. – Настолько хочешь избавиться от воспоминаний обо мне? – с ощутимой тоской спрашивает он. Что? – Что? Нет! – Нет… - тихонько бормочет Юнги, теряясь. – Тогда зачем? Ты реально написывал мне несколько недель, чтобы позвать забрать эти дурацкие вещи? – Я… – Да мне насрать на них! Юнги прислоняется спиной к дверному косяку и бьётся об него затылком с такой силой, что Чимин замолкает. Ха, ну Юнги и придурок. Он так хотел увидеть Чимина, но сам не знал зачем. Он просто потерял сон и смысл жизни от чувства вины, он практически сошёл с ума. Но самое ужасное в том, что свою любовь к Чимину он осознал только после разрыва. И что ему теперь с этим делать? Он может просто постараться быть хорошим и отпустить Чимина, но в его взгляде столько непонимания и боли, что Юнги просто не может снова сказать ему что-то бесчувственное, тем более, сейчас это будет ложью. Он не хочет лгать Чимину. – Я просто хотел тебя увидеть. «Я правда не могу без тебя спать, Чимин-а», - мысленно добавляет он. «Можешь не забирать эти вещи, можешь оставить здесь ещё что-нибудь, если это заставит тебя вернуться» «Можешь остаться здесь» Конечно, ничего из этого Юнги не говорит, но Чимин что-то, видимо, понимает для себя из этого, так что говорит: – Покажи мне фотки Тэхёна. Юнги усаживает его на диван, где недавно сидел с текилой, и уточняет: – Что-нибудь будешь? – Ага, чай, пожалуйста. Пока чайник закипает, Юнги выходит на балкон покурить. Боже, он так растерян. У него в комнате сейчас сидит Чимин, и он совсем не понимает, что с этим делать. Как себя вести? С ним… с ним же можно поговорить и всё такое? У Юнги начинает кружиться голова, и совсем не ясно, то ли это от сочетания алкоголя с сигаретами, то ли из-за мыслей в голове. Юнги упирается лбом в перила балкона и сильно-сильно зажмуривается – не лучший выбор. На глазах тут же проступают слёзы, а в горле встаёт комок от тошноты, но Юнги его сглатывает и, малодушно выкидывая окурок с балкона вниз, на землю, заходит обратно в квартиру. Он заваривает Чимину улун, а себе – крепкий кофе. Как обычно. Чимин сидит на диване, закинув ногу на ногу, и рассматривает фотографии. – Классные фотки, можно же забрать несколько? – Конечно, какие захочешь, - отвечает Юнги, протягивая чашку. – Я на всех выгляжу, как придурок. Чимин смеётся. Юнги сжимает свою горячую кружку в руке так, что перестаёт чувствовать пальцы. – Ты выглядишь здесь, как и всегда, - говорит Чимин. И добавляет, коротко и с нежностью поглаживая одну из фотографий: – Мило. Чимин забирает с собой чуть больше десяти фото и сердце Юнги. Отпускать его не хочется настолько, что становится почти больно. – Ты можешь взять больше, - говорит Юнги, когда Чимин начинает собираться. – Пусть у тебя тоже что-нибудь останется, хён. Я не хочу забывать то, как любил тебя.

***

«ты збыл брелок» - пишет Юнги в Рождество. Чимин читает и не отвечает.

***

Юнги чувствует себя просто жалким. Он перестаёт писать музыку, даже в стол больше не пишет, делает только дебильные джинглы для видео-рекламы в ютубе, и совсем ни о чём не думает. Тэхён на праздники уезжает к родителям в Тэгу, упрашивает Юнги поехать вместе, но тот отказывается, а сразу после Тэгу – уезжает обратно в Японию, потому что начинается учёба. Юнги остаётся один и – какое позорище – совсем расклеивается. Сигареты вяжут на языке невкусной гадостью, а пальцы очень-очень сильно пахнут переработанным табаком вперемешку с искусственной гадостью, которую добавляют в сигареты. Юнги смотрит на верхушку фильтра, которая желтеет после первых двух затяжек, и вообще не хочет жить. Он давно понял свой путь, он знает, куда ему стоит двигаться и что заставляет его каждый чёртов день просыпаться и что-то делать, но он совсем ничего не хочет. Его преследует дурацкое чувство сожаления от совершённой ошибки, которую уже не исправить. Он валяется на кровати, прикрыв глаза предплечьем, уже несколько часов кряду, и просто не думает ни о чём. Возможно, только совсем немного о Чимине. Так хочется его увидеть. Юнги смотрит в свой телефон, как обычно валяющийся между подушек: в общем чате происходит какой-то движ, ребята кидают мемы. Такой абсурд. Несмотря на то, что их компания раскололась на что-то неполноценное и неловкое, ни он, ни Чимин не вышли из общего чата. Хотя, на самом деле, Чимин и не обязан был этого делать, а Юнги просто не хватило смелости вот так оборвать все связи. Несмотря на то, что он не очень общительный, ему не хочется терять тех людей, которые есть рядом с ним. Он не читает ни одного сообщения, просто стирая уведомления с экрана блокировки, и заходит в плеймаркет. Качает инстаграм. Конечно же, не регистрируется под своим настоящим именем. Блин, наверное, он выскочит в рекомендациях у каких-то знакомых, но плевать. У Чимина в инсте семьсот с лишним подписчиков, двести девяносто четыре публикации и скромное «Пак Чимин, 951013» в описании профиля. Геолокация: Пусан. Среди всех этих двухсот девяносто четырёх публикаций Юнги в первую очередь почему-то долистывает до тех, которые были рядом с датой их разрыва – но там ничего. Июль в ленте инстаграма Чимина пестрит фотографиями из Японии, Юнги растерянно листает неудалённые фотографии с ним самим: ничего такого, просто карусель. На первой фотке они сидят вместе в парке недалеко от квартиры Тэхёна, на второй – селфи, где они втроём с Тэхёном, на третьей – Юнги с привычно унылым лицом копается в телефоне, а под фотками подпись на хирагане – «моё японское лето» и эмодзи-солнышко. Следом за каруселью фотка, на которой Юнги курит в окно на кухне Тэхёна, он сфотографирован со спины, а в окно бьётся рассвет. Августа в ленте Чимина нет вовсе, как раз тогда он переезжал и всё такое, а единственная публикация за сентябрь – испачканное в торте лицо Чонгука. Юнги тогда не пошёл на вечеринку, даже не придумав толком оправдание, просто сказал: «Извини, Чонгук-а, работа», - и подарил подарок Чонгуку, заехав к нему в универ на перерыве. В самом верху ленты, среди последних публикаций – декабрьская, на ней сделанные Тэхёном фотографии, но только те, где нет Юнги (общие фотки Чимина с Тэхёном и самого Чимина), с подписью, где просто тэгнут профиль Тэхёна. Юнги не подписывается на профиль Чимина, чтобы избежать возможной неловкости на случай, если его спалят, и предусмотрительно ничего не лайкает по той же причине. – Хён! – громко раздаётся из коридора, и Юнги от неожиданности роняет телефон. – Моим худшим решением было дать тебе ключ от квартиры, - недовольно ворчит он, поднимаясь с кровати. Чонгук вваливается в его спальню с огромным пакетом наперевес и сразу же начинает быстро бубнить: – Мама передала домашней еды, и я принёс немного тебе, потому что ты наверняка ничего не ешь. – Раз знаешь, что не ем, зачем принёс? – так же недовольно продолжает Юнги. – Съешь, - уверенно говорит Чонгук. – Такой ты умный, а. Юнги цокает и плетётся на кухню. Чонгук хвостиком семенит за ним. – Тут кимчи, маринованная редька, немного чапче и замороженные пельмешки, - рассказывает Чонгук, раскладывая пакет. – Домашние! – Спасиб. Чонгук заталкивает всё это в холодильник, пельмешки – в морозилку, и усаживается на стул, уставляясь на Юнги. Тот молча отворачивается, доставая из спортивок сигареты, и выходит на балкон. – Ну чего? – спрашивает он, уже подкуривая. – Не будь ты такой задницей, хён. – Ты приходишь ко мне домой, но говоришь без уважения… - иронично начинает Юнги, но Чонгук его перебивает. – Ну куда ты опять пропал? – Я занят. – Ты даже не работаешь! Фу, воняет. – Так, мелкий, кто тебя прислал? Признавайся. – Я похож на придурка? – оскорблённо спрашивает Чонгук. Юнги кивает. – Эй! Я пришёл, потому что тебе нужна помощь. – Я справляюсь, - упрямо говорит Юнги. – Хён, ты справляешься сам только с музыкой, в остальном ты полный лошара, - деловито сообщает ему Чонгук. – Да ты охренел. – Возвращайся к нам, уже прошло много месяцев. – Чонгук, я занят. Чонгук громко выдыхает, будто психуя, и откровенно выдаёт: – Ты тут прятался с момента вашего разрыва с Чимином… – Хёном, - на автомате поправляет Юнги. – …но уже прошло достаточно времени, всё нормально. Ты можешь вернуться! Мы соскуч… Юнги перебивает, нервно выкидывая тлеющий окурок за перила: – Мне хреново, всё не нормально. И Чонгук потерянно замолкает, смотря огромными тёмными глазами. Юнги видит в них своё отражение. Ему хочется тыкнуть Чонгуку в лицо свой телефон с открытым инстаграмом Чимина, хочется показать ему все эти сообщения без ответа и наорать, рассказав о том, как он, стоит только выпить, начинает названивать Чимину. Хочется сказать, что он любит его настолько, что уже даже не в силах писать об этом песни или думать – просто любит, о том, что его настолько переклинило, что он буквально зациклился на Чимине и их прошлом. Но Юнги как всегда молчит. Он знает, что Чонгук, скорее всего, кому-то об этом скажет. Не потому, что он такой плохой, а просто из-за волнения, скажет кому-нибудь в попытках найти выход, и рано или поздно это дойдёт до Чимина. Поэтому Юнги просто молчит, откидываясь на перила. Чонгук приваливается к его плечу. – Ты скучаешь? – спрашивает он. – Как же, по тебе соскучишься, - с иронией отвечает ему Юнги. Но Чонгук уточняет: – По Чимину. И Юнги просто соглашается, выдыхая негромкое «ага». Они рубятся в приставку до поздней ночи, почти до утра, и когда Чонгук вырубается, Юнги впервые за последние месяцы пишет в общий чат: «чонгук у меня, не теряйте». Почему-то из всех в эти дурацкие пять утра сообщение читает только Чимин.

***

Сокджин вытаскивает Юнги в бар, и они вдвоём, как взрослые дядьки, пьют в углу барной стойки. Ещё пару лет назад такое было немыслимо: напиваться в барах слишком дорого, иногда они компанией выбирались в клубы, но даже тогда напивались они у кого-нибудь дома, а в клубы шли чисто выплеснуть энергию и немного догнаться, а сейчас вот – сидят тут вдвоём и заказывают себе всякое. Сокджин пьёт коктейли, прости господи, и на третьем клубничном дайкири Юнги говорит ему, что не знает его, но Сокджин только ржёт в ответ. – Неужели в ординатуре столько платят? – насмешливо говорит он. – Это дерьмо стоит почти восемь тысяч. – Если такова твоя цена, - Сокджин окидывает его весёлым полупьяным взглядом, – то так и быть. – Пошёл ты. – Эй! Никакого уважения. Юнги цокает своим стаканом с виски о его бокал и выпивает. – Слушай, Юнги, по какой-то необъяснимой причине у остальных язык не поворачивается, но я спрошу. – Я могу отказаться? – Нет. – Просто остальным хватает такта промолчать, - укалывает Юнги. – Мне насрать. Ты общаешься с Чимином? У Юнги замирает сердце. Что ж, такой подставы он точно не ожидал. Прошло почти полгода, Юнги даже начал потихоньку вливаться обратно в компанию, осторожно принимать их приглашения, окольными путями удостоверяясь, что Чимина не будет. Он даже смог написать песню. И вот. Юнги тут же становится не по себе. Может, он где-то прокололся? Кто-то увидел его мессенджер, открытый инстаграм Чимина или что-то в этом духе? Или, может, Чимин сам его спалил перед остальными? У Юнги за мгновение проносятся в голове все те часы, которые он провёл в инстаграме Чимина. Если честно, он нашёл там кучу публикаций со времён их отношений, кажется даже, что Чимин ни одну не удалил: все эти их редкие совместные прогулки, посиделки, ничего такого. На протяжении всего времени, что они были вместе, Юнги будто бы показывал Чимину своё пренебрежение их отношениями: отказывался сфотографироваться или делал это нехотя, когда их представляли в компании, никогда не показывал, что они вместе, будто бы скрывал это. Юнги прекрасно знал о проблемах Чимина с самооценкой, и только сейчас до него дошло, что, возможно, Чимин принимал это на свой счёт, когда на деле Юнги просто эмоционально атрофированный мудак. Он никогда не стеснялся Чимина и их отношений, у него не было никаких проблем с каминг-аутом, он просто придурок. Воспринимал их отношения как должное, как что-то, не стоящее внимания, как обыденность, о которой вообще не обязательно кому-либо знать, когда на деле они были волшебством. Ну объективно, кому ещё ты нужен? Кто на тебя посмотрит, такого хмурого и вредного? Чимин любил тебя кучу времени, любил так, как не каждому дано полюбить в этой жизни, а ты просто думал: «Ну окей, пусть будет». Думал: «У меня есть музыка и возможность ею всерьёз заниматься, это всё, о чём я мечтал», - и воспринимал Чимина в своей жизни, как неожиданно возникшее дополнение. Приятненько, пусть будет. Юнги нервно скребёт ногтем по стакану. – Не общаюсь, - наконец говорит он. – Почему? Он уже давно оправился, с ним всё нормально. Ну бля. Юнги выпивает залпом то, что осталось. – Дело во мне. Это так отвратительно. Дело опять в нём. Боже, ну почему у Юнги дело постоянно именно в нём? Когда они расстались, всё дело было в Юнги. И теперь, когда прошло столько времени, дело опять в нём. Когда же он, наконец, сможет подумать о Чимине? Юнги даже ни разу ни у кого не спросил, как там Чимин. Просто представил себе, что бесповоротно разбил его сердце и самоустранился, а на деле ведь даже не в курсе, как он там. Даже когда Чимин сам пришёл к нему, Юнги не удосужился спросить, как у него дела, только мельтешил вокруг, как придурок, пытаясь справиться с волнением. – А что с тобой? – упрямо гнёт Сокджин. Да знает он всё, конечно же, знает. С ним всегда так – будто бы игра в шахматы ребёнка и профессионала. Сокджин уже наперёд всё знает, прекрасно понимает, к чему приведёт каждый ход и какой будет итог, но просто хочет убедиться. – Я… – О, хён! – раздаётся за спиной, и Юнги роняет лицо. В переносном смысле уж точно, а в буквальном – практически. Он видит, как расширяются глаза Сокджина, и подмечает, что он, кажется, был не в курсе. Юнги оборачивается: – Привет. Чимин тут же теряется, улыбка на его лице растерянно гаснет, и он отвечает: – Привет. На фоне как раз играет что-то сопливое, в глубине зала, в полумраке, даже кто-то танцует: Юнги ненавидит пятницы. Ни один нормальный человек не станет танцевать в баре, если это только не пятница или грёбаные выходные, когда все напиваются. Ему даже кажется, что обычно плотно стоящие столы сейчас чуть раздвинуты. Он смотрит на Чимина, всего такого в рубашке и брюках, как обычно в последнее время, с кольцами и браслетом на запястье, со светлыми волосами и всей этой… красотой. Господи, Юнги его любит. Чимин как-то говорил Юнги, что он похож на макарун: твёрдый снаружи, но с мягким сладким кремом в середине. Сам Чимин совсем не такой, он весь – мягкость и сладость, и непревзойдённая сила, его ни с чем не сравнить. Как же он его любит. – Чимин-а! – наигранно энергично горланит Сокджин. Стальная выдержка. Чимин отмирает: – Привет! – говорит он и улыбается. – Хочешь с нами? Юнги тупо висит между ними, молча уставившись на Чимина, и слова из себя выдавить не может. – Да я с ребятами из студии, - говорит он. – Просто увидел вас двоих и решил поздороваться. Интересно, он узнал Юнги со спины? Подошёл специально, зная, что это он, или всё же так просто получилось? – А, хорошо, если что – подходи. – Да, конечно. После ухода Чимина Юнги выпивает несколько шотов и только потом уточняет: – Ты знал? – Неа, - просто отвечает Сокджин, не видя никакой нужды оправдываться. Доверия он вообще не внушает, но Юнги почему-то верит ему. – И ты не договорил, - напоминает ему Сокджин. – Я вроде как облажался, - негромко и без деталей признаёт Юнги, делая новый заказ.

***

Заканчивает Юнги пить, уже находясь в том самом полумраке между раздвинутыми столами, который его раздражает. Тут гремит музыка и под потолком елозят туда-сюда прожекторы, вызывая в угашенном организме тошноту своими редкими яркими вспышками. - А это, - Юнги разворачивает ладонь к Чимину, указывая на него, - мой бывший. Чимин. Они стоят в толпе, и Юнги никогда даже сам себе не признается, случайно натолкнулся на Чимина или искал его тут. Он говорит это какому-то случайному человеку, вообще не понимая, что творит. Он человек-дерьмо, и такое бывает, что вся та грязь, находящаяся у него внутри, просто прёт из него. Наверное, он просто пытается снова и снова осознать это. Чимин – его бывший. Огромный многотомник его биографии, который он воспринимал лишь маленькой заметкой в своей жизни и самостоятельно вырвал из неё. А теперь вот оказалось, что он, кажется, был одним из главных героев – чуть ли не главнее самого Юнги – и никакой истории без него не получается. Сюжет остановился, и дальше история уже не идёт, всё получается как-то пресно и отстойно, ничего не происходит, одни и те же параграфы крутятся, одинаковые по смыслу, меняются только слова. Чимин – его бывший. То, что уже прошло, то, чего больше никогда не будет. Юнги не может с этим смириться, как обычно невозможно смириться со смертью близкого человека: ты смотришь на его фотографии, не удаляешь его номер и всё представляешь, что он просто в отъезде, что однажды он возьмёт и позвонит тебе, и почему-то чем больше времени проходит, тем сложнее осознать, что это всё-таки конец, окончательный и бесповоротный. Когда Юнги поворачивается, то видит, как сильно выступают и двигаются желваки Чимина. Его пухлые губы напряжённо вдавливаются друг в друга, сжимаясь в небольшую полоску, а грудная клетка будто бы замирает. Юнги стоит рядом – точно так же, как хотел бы простоять всю свою жизнь, но в то же время настолько далеко, насколько не планировал когда-либо оказаться – и буквально физически чувствует, как Чимину больно. Он совсем не научился не причинять Чимину боль за то время, что не видел его, и это снова разбивает ему сердце. Чимин молча разворачивается и быстрым шагом уходит в сторону выхода, выглядя при этом таким сломленным, что Юнги хочется перестать существовать. Это же его любимый, добрый, самый лучший и замечательный Чимин, самый улыбчивый и сильный, и просто прекрасный, такой родной и тёплый, такой… Господи.

***

Юнги впервые в своей жизни бежит за ним. Он никогда ни к чему – и особенно ни к кому – не стремился, единственным его стремлением, единственной страстью и любовью была музыка, и только её он хотел достичь. Только это он в своей дурацкой жизни и сделал. А теперь вот выяснилось, что даже мечта всей его жизни потеряла весь своей блеск без одного-единственного человека. Юнги потерянно выскакивает из бара, ума не прикладывая, что дальше делать: искать Сокджина, ехать к Чимину – или что? Он озирается по сторонам, щурясь от огоньков, украшающих окно, и замечает Чимина на ступеньках веранды чуть в стороне от основного крыльца. Вокруг него тоже понатыканы эти тёплые жёлтые огоньки, он сидит, поставив локти на колени и подпирая основаниями ладоней лоб. Оверсайз-пиджак делает его фигуру похожей на кучку брошенной одежды – и Юнги просто смотрит на всё это. Ему так бесконечно жаль их обоих, он просто не может отделаться от чувства жалости к самому себе, потому что, смотря на Чимина сейчас, увидев его сегодня в общей компании, зная, что он не удалил ни одну из их совместных фоток, Юнги понимает, что Чимин смог бы жить без него, но сам Юнги просто не в состоянии это сделать. Он не может принять этот дурацкий разрыв, он такой тупой ублюдок. Он прекрасно понимает, что сам во всём виноват, но на секунду у него в мыслях мелькает холодное: «Мне жаль, что ты не смог выдержать мою любовь». Он глушит это в себе, заталкивая подальше и с омерзением пытаясь забыть. Вместо этого он говорит: – Мне жаль, что я не смог любить тебя так, как было нужно. Чимин оборачивается, растерянно вглядываясь в темную улицу, пока не замечает Юнги. Его взгляд непривычно колючий, а губы дрожат. Юнги смотрит на всё это, и ему хочется выть, как больное животное, от того, насколько сильно он Чимина любит. – Нет никакого «как нужно», - глухо отвечает Чимин. Юнги нерешительно выставляет вперёд ногу, думая сделать шаг. Он всегда был таким. Чимин сам пришёл к нему однажды и сказал, что любит. Не сказал даже «ты мне нравишься» или «давай встречаться», а сразу признался в любви, выглядя при этом таким жёстким и решительным, будто бы его чувства действительно давно переступили за эту грань, будто бы весь Чимин – это дикий пляж, где на третьем шагу мелководья начинается глубина с человеческий рост, тёмно-синяя и холодная. Юнги подходит к нему. – Мы просто не смогли преодолеть самих себя. Я был слишком слабым, а ты – слишком замкнутым, - голос Чимина трещит и чуть ломается на последнем слове, и весь он выглядит таким сжатым, беззащитным и в то же время недоступным, что Юнги не может позволить своему желанию утешить и защитить его вырваться наружу. Он царапает ногтями внутреннюю сторону ладоней, пытаясь удержать себя от кучи необдуманного дерьма, на которое его толкает присутствие Чимина. – Чимин… - выдыхает Юнги, на секунду протягивая к нему руку, касаясь волос – и зарывается в них глубже. Он смотрит на его небольшую, но крепкую фигуру, впитывает его тепло, чувствуя, будто они сейчас ближе друг к другу, чем когда-либо, и впускает это чувство – чувство Чимина, которое гораздо больше и глубже их несчастной несовершенной любви – ощущая, как ему вдруг становится легче. Он должен был сделать это с самого начала, должен был так почувствовать Чимина, а не прикрываться своей работой, пытаясь спрятать самого себя и свои истинные мысли. Это чувство пульсирует внутри и снаружи его тела, будто свежая гематома, и разом срывает, будто болючие липкие пластыри, все его фильтры, до которых только может достать в этот момент. Юнги говорит: - Ты сильнее всех, кого я знаю, Чимин, - его речь глупо обрывается, и нежное «а» теряется между губ, потому что сейчас не время (но Юнги неожиданно даже для самого себя начинает надеяться, что это время всё-таки когда-нибудь настанет). Чимин задирает голову вверх, поднимая взгляд, и рука Юнги сползает с его волос, как шнурок, повисая вдоль тела. Юнги продолжает, смотря сверху вниз: – И этот разрыв – только моя вина. Я не смог преодолеть себя. Я… - он задыхается, когда видит влажные уголки глаз Чимина, и стоит одной крохотной, которую никто бы и не увидел, если бы не это самое освещение в этот самый момент, слезе начать катиться по его щеке вниз – так медленно и тяжело – как ему совсем срывает тормоза. Юнги прикладывает ладонь к лицу Чимина, так резко срываясь с места, будто от этого зависит его жизнь, мягко вжимает её, чувствуя под выглядывающим из широкого длинного рукава большим пальцем мягкую влажную кожу, и стирает эту дурацкую слезу. Грубоватая ткань манжета елозит по щеке Чимина вслед за пальцем. - Я так люблю тебя, что не могу молчать об этом. Мне жаль, - тихо бубнит он, не находя в себе сил прервать это касание. – Мне правда жаль, я ни за что не хотел мешать тебе или делать ещё больнее. Боже. Боже… Это так неправильно и плохо. Они расстались, Чимин всё ещё что-то к нему чувствует – это очевидно – а Юнги всё равно к нему лезет со своими прикосновениями и признаниями, со всеми своими словами и чувствами, о которых почему-то молчал, и ему самому от этого тошно, потому что так не должно быть. Он должен позволить Чимину жить дальше его хорошей жизнью, в которой будет свет и добро, в которой не будет его вечно хмурого лица и недовольного тона. Чимин заслуживает всей любви этого мира, он заслуживает миллион людей, которые ему эту любовь подарят, и совсем не заслуживает того отношения, которое ему может подарить Юнги – потому что даже со всеми теми стараниями, которые Юнги когда-либо мог бы приложить, его отношение всё равно никогда не сможет быть таким, которого Чимин достоин. Это, наверное, самая огромная несправедливость в жизни Юнги, но он должен с ней смириться. Ради Чимина. Ему нужно просто взять сейчас и попрощаться, возможно, ещё раз извиниться и уйти уже, наконец, из жизни Чимина – не столько физически, сколько морально: перестать смотреть на Чимина этим взглядом и говорить с ним о чувствах, перестать вести себя так, будто их всё ещё что-то связывает. Они никогда не смогут стать друзьями, но если им повезёт, то они смогут относиться друг к другу, как неплохие знакомые. Юнги должен постараться это сделать. Он отчаянно собирается с мыслями и хочет по-настоящему уйти с этой дурацкой веранды, едва-едва отрывая руку от лица Чимина, будто её прикрепили к нему самым сильным клеем на свете, – как Чимин вдруг вцепляется в неё своей рукой с такой силой, что по запястью Юнги пробегается судорога. - Хён, вернись, - его глухой голос почти вырывает Юнги сердце. – Я жить без тебя не могу. Юнги не говорит ничего – у него просто язык не поворачивается. Чимин здесь, он такой настоящий и такой любимый, а Юнги такой негодяй, такой влюблённый негодяй, что он просто не может выдавить из себя это жалкое и задроченное во всех мелодрамах мира «тебе без меня будет лучше». Вместо этого он грузно оседает на корточки, больно ударяясь локтями о колени, и обессилено говорит, плотно вжимая ладони в собственное лицо: - Я тоже без тебя не могу. И добавляет: - И не мог. И выдыхает, чувствуя, как Чимин кладёт свои ладони поверх его рук, сжимая: - И никогда не смогу.