Interregnum

      Его руки вольно гуляют по плоти, то бережно и педантично заостряя внимание на мягких тканях, то тараня ногтевыми пластинами. Губы терзают, заставляя теряться во вздохах. Не отстраняется, испугавшись, не отталкивает, отпрянув от сладкой неги наслаждения, не противится естеству действа. Бархат имени, огонь подушечек пальцев, лик, что он сознательно сбрасывает. Который тут за ненадобностью. Сам создавал ему защитную маску, коей он не пренебрегает в чужом обществе. Носит её со всеми, кроме…       Быть при нём — ходить по краю пропасти, бездны, чьё дно — Марианская впадина. Довлеть самому себе невозможно, когда он и есть ты.       Отчаянно рвано, слишком грубо, чересчур нежно — за краткую вечность успел изучить, полностью изувечить душу, целиком поглотить тело, окрашенное собственной тьмой. Ни грамма того, что не принадлежит ему, ни клеточки, что не жаждет опьяняющих ласк, ни ужасающей мысли о непринятии. Каждый изгиб пылает под умелостью рук, под упрямостью взгляда, выжигающего орнаменты Османов. Трепещу от одного только тихого шёпота, ласкающего грудь, где теснится небьющееся сердце, рассыпаясь на сотни осколков.       Кислорода на двоих не хватает, ведь дыхание стало общим. Оно таковым и было, просто на расстоянии легче скрывать, что, когда он задерживает затхлый воздух влажного камня в лёгких дольше необходимого, рот искривляется в тягучем недостатке. Кажется, что вот, свобода так близко, но его уста сомкнуты, и нужно терпеть, выжидать, держаться из последних сил.       Его алый вдох на мой томный выдох. Губы в чёртовых сантиметрах такие сладкие, тонкие, манящие, но он не дозволяет, так и оставаясь нависать сверху. На шраме красуется хрусталик слюны, что не пытаюсь словить, неотрывно следя языком по адамову яблоку: по-любому он станет моим. Испытывает, наполняя лёгкие газом и плавно скользя прогретым воздухом по ушной раковине, заставляя самозабвенно прикрыть глаза.       Грубые пальцы сжимают шею, показывая, куда смотреть затерянному за пеленой взгляду из-под трепещущих ресниц. Когда кажется, что игра кончилась, а все враги положены на лопатки, он только начинает реализовывать свой план.       — Локид, — колкий лёд разрывает тепло, нотки похвалы проскакивают в голосе. Его невозможно не слушать, он течёт по венам, гонимый неработающим четырёхкамерным. Если бы оно могло, то, разделившись на полсотни частей, пустилось бы ко всем конечностям. Не вытерпеть, а он только этого и ждёт. Пронзает, не щадя, сгустившейся грозой в глубине зрачка.       Выдох оказывается сиплым хрипом, губы пересыхают, так и не получив желанной дозы. Резко переворачивает, прижимая к королевскому синему сатину. Мягкость хлопковых нитей перекликается контрастом с грубостью. Укус в лопатку до искр, движение внутрь, плавное скольжение.       Поясница прогибается, только он заводит руки за спину, скрепляя узорчатым аскотом. Душно, когда он вновь касается, невыносимо, когда ведёт ломаные линии, когда сбивается с едва выстроенного темпа, заставляя удерживать его собственными толчками. Выпад бёдер, ещё и ещё.       Пальцы оказываются во рту, принуждая поднять голову к канделябру стены, почти дойти до галтели. Его солнечное сплетение елозит по позвонкам, пока фаланги проникают глубже. Дрожь от пульсирующего члена внутри, от давления и напряжения, сочащегося по открытым участкам, по всему телу крупными мурашками. Шлепки, один другого громче, вязкость и приторность, с какой он пятнает плоть каждым толчком наружу.       Крепко держит бёдра, сжимая до ссадин, что вмиг перестают быть осязаемыми. Вся боль мира — ничто, когда одинокое «я» заменяется горделивым «мы». Отпечатки ладоней горят каиновым клеймом, отзываясь в каждой клетке, каждой покрытой рубинами царапинке и покрасневшей, растёртой и разгорячённой коже. Руки непроизвольно сминают простыни, когда он изменяет наклон. Притягивает ближе, обдавая раскалённым воздухом шейные позвонки.       Железо на кончике языка ощущается всё чище, саднит губа, лопнувшая ещё при том диком поцелуе. Или при том, когда он бесцеремонно вошёл, выбивая жизнь из призрачного тела бесплотного духа иллюзий. Надсадные всхлипы, не имеющие конца, разбиваются неоновыми пятнами о стены, разукрашивая серость его покоев в абстракцию чувств, дурманящих и удушающих обоих.       Огонь прожигает тело, насквозь тараня жизненно важные органы. Пуля размеренной ласки чиркает по внутренней стороне рёбер, касается желудка, назойливым шешршем поселяется на лёгких, жало определив точно в сердце. Зуд и напряжение смешиваются с быстрыми толчками во всю длину, с его тихими стонами и влажными шлепками, что он не забывает отвешивать с особой регулярностью: два на левую, один на правую, надёжнее сжать волосы на затылке, кончиком носа блуждая в соломе кудрей.       Выдох даётся с трудом, а вдох не может начаться. Резь, доселе отлагаемая, заставляет крепче сомкнуть челюсти, поглощая стенание. Руки, разбивающие наружные ткани, врываются в раны, отделяя кость от плоти. Царапают лёгкие, сжимают в тиски сердце.       Вскакиваю, сгибаясь пополам от ноющей боли во всём теле. Не вдохнуть, не выдохнуть, воздух слишком тяжёл. Окна распахиваются настежь, а ночная прохлада стремительно заполняет комнатушку. Горло ощутимо першит, свежесть нисколько не помогла. Пытаюсь подавить порывы удушающего кашля, но делаю хуже. Первый влажный позыв, череда кратких вдохов, и снова. Разрывает лёгкие, печет горло, кровяные лужицы стекают в ладони. Ком в гортани ощущается чище, явственнее. Выкашлять его — дело пары секунд. Миндалинами чувствую приближение инородного, нёбный язычок встречается с преградой, помогая избавиться.       Полость рта полна металла, тепла и терпкости, что ни с чем не спутаешь, если встречал хоть раз. Слюни и кровь, смешавшись, вызывают новый приступ ало-цветочной рвоты. Сначала скромный бутон летит на плитку подоконника, потом раскрывшийся, а следом за ним выходит и цельная композиция соцветия. Три цветка на тонком, крепком стебле говорят о том, что осталось совсем недолго.       Неделями продолжается неведомая хандра. Сперва было ночное удушье, списываемое то на духоту, то на золотарник, то на кошачьих, что облепили замок. Редкий кашель усугублялся влажностью и близостью болот. Холод пронизывал, не жалея першащего горла, к которому прибавились регулярные спазмы в груди. Первые капли крови при очередном неконтролируемом приступе надолго остались в памяти. После вся вода в замке казалась с лёгким ржавым налётом: не смоешь, сколько не три.       Вопрос о возникновении болезни даже не ставился. Нужно было просто быстро найти средство избавления, но, увы, попытки оказались плевком в мировой океан. Ни одна тварь нашего мира не поняла, не помогла облегчить муки. Влад не знал. Ему незачем тревожиться, когда вокруг рука об руку пляшут проклятия с реинкарнациями ему любимых. Сознательно избегал всех мыслей о нём, виделся редко, реже, чем следовало бы, но подсознание…       Каждый раз оно показывало настолько яркие, настолько живые образы, что невозможно было поверить в иллюзорность картинки. Моё тело было полностью в его власти, мозг лишь интерпретировал это… слегка своевольно. Приукрашал серую действительность бордовыми бороздами, что он оставлял на теле снова и снова.       Плодородной, однако, оказалась плоть человеческая. Сложно себе представить места силы лучше, чем живой организм, наполненный самыми разными чувствами: от нефильтрованной злобы, от праведного гнева до чистой и светлой привязанности, до рабских цепей, связывающих меня с ним. Корневые системы фиалок и ландышей обвивают рёбра изнутри, у сердца ютится куст чайных роз, шипами вызывающий внутреннее кровотечение. Нет, признаваться надо сегодня, сиюминутно, а то не доживу до заката.       Лёд камня не пугает более, стрельчатые нервюры только утяжеляют небо, затемняя всё вокруг мрачностью коридоров. Лабиринт, где можно затеряться без карты, только если не чувствуешь хозяина, где бы он ни был. Если не знаешь каждый уголок, если сам не клал ни один камень в фундамент, не выбирал гору, с которой открывается лучший вид на округу. Тогда, естественно, стены не пустят.       Две минуты, чтоб дойти с одного крыла до другого, ещё две, чтоб подняться по лестнице, с каждой новой ступенью ощущая его недавнее присутствие. Даже не пытается замести след, ходит так, что невозможно не почувствовать. Не слышать стук его замершего века назад сердца громче остановленного собственного. Не трогать его образ, вырисовываемый тёплым воздухом так явно, что…       Опять одиночество на холодном балконе, пока все внутри тихо прячутся под покровами одеял. Непоколебим, стоит, горгульей глядя с высоты, до куда не долетают обычные птицы. Ласточки внизу разбиваются о скалы, а колени предательски подкашиваются.       Дверной косяк становится верной опорой, пока Влад боковым зрением неустанно следит. Облокотился затылком, сполз вниз, застыл, оттягивая оставшиеся ему мгновения.       «У погибели твоей один глаз цвета растопленного льда разбитого сердца, а второй способен прожечь почвы в скупой такыр.» Так ведь, Король Карпат? Верно?       Слуга, ставший другом, подумать только! Немыслимо.       У королей ведь только подданные, преданные шавки, живущие в лишениях, приходящие по первому звону золотых цепей. Их содержат близ хозяина, потчуют, ласкают, лелеют, прощают и дурость, и шалость, будто боятся, что в один недобрый час они восстанут, отгрызут руку того, кому клялись в верности, да только это не так. Все сильные льнут к себе подобным так близко, что те не успевают отмывать ножи от крови, оставляя колотые раны в величавых спинах.       У монархов не бывает друзей, нет тех, кому бы они доверяли всё до последней тайны короны. Только воины, прислуга и предатели. Угадай, кем же я стал?       Новый приступ становится отправной точкой. Из груди вырывается мокрый сгусток кровавого лепестка, покрытый щедрым слоем оболочки. Помещается в ладонь, а следом уже красуется и второй, третий… Бутоны чайной розы облепляют руки неразборчивым багряным месивом. Спасибо, что без шипов, изнутри царапающих лёгкие.       Брезгливо стряхиваю остатки, поднимаясь. Фантомные улучшения, дающие силы ступить ещё один шаг. Быть может он, наконец, наберётся мужества, смелости, чего угодно, и обернётся, посмотрит в глаза умирающему от невзаимности поганому псу. Верному и проклятому, как и он сам.        Продавец людских масок, костюмер и тот, кто должен ютиться в тени Господина. Единственный спутник поглощённого Тьмой. Достойный помощник и самый близкий в веках. Облик, ставший витальным, роковым, ужасающим. Ещё столетия два назад мог сразиться с любым чудищем, беспрекословно одержав победу; совсем недавно был способен повернуть время вспять, заставить людей сойти с ума от палитры чувств, мучил и издевался, не слыша молитв о пощаде.       Как же так получилось, что сейчас, подавляя новый приступ кровавого кашля, я не могу и слова вымолвить? Не пытаюсь разрушить ледяную преграду, возведённую не одну декаду мгновений назад? Не молю о взаимности, а молча тушуюсь, прорастая острыми корневищами внутрь?       Потеряв контроль однажды, больше его не вернёшь. Ещё тогда, на бранном поле, он подозвал, пленил одним долгим взглядом. Став Владыкой, не забыл, но и не стал гнать, относился как к равному, не меряясь чинами. Он сделал много, я ещё больше. Союз наш не знал преград, любое дело решалось чужой кровью, но потом…       Два слога, убивавшие что тогда, что сейчас: Лале. Девчушка, что свернула ему голову, призвав ослепляющий свет в нерушимую тьму души. Отчаянно молилась за его счастье, за честные победы в равном бою, пленяла королевское тело и чрево. Каждый взгляд, дарованный ему, Влад бережно хранил, не позволяя менять ни на йоту. Её скромные жесты разжигали такую страсть, что могла сокрушить армаду бравых воинов. Честно и без иных сил.       Боль? Нет, это не то чувство. Когда тебя бросают, сломя голову несясь на верную смерть, ты чувствуешь не сожаление, горьким привкусом застревающее в горле. Тебе хочется мести, показать взбалмошной псевдо-хатун, кто тут главный, кто пригодится королю на самом деле. Кого он предпочтёт: девочку, ничего о нём не знающую, или того, кто всегда поможет, поддержит, направит на путь истинный, на путь, что принесёт славу и чести. Да, через насилие, через террор и разруху. На войне все средства идут в ход, победа — то, ради чего стоит пойти на сделку с совестью.       Влад посчитал иначе.       И вот, спустя века, я снова тут. Снова был выбор, но теперь уже исход не настолько безобиден. В ладони красуется просвирник. Мальва, пропитанная алостью, грустно плюхается на пол. Противный шмяк, новый приступ едва подконтрольного кашля и тишь ночи.       Он непреклонен. Не обернётся, не простится с самым верным, самым преданным, самым…       Плоть разрывается тугими корнями. Рёбра с влажным хрустом рассыпаются, являя луне хитросплетение цветов, стеблей, черешков и междоузлий, проклюнувшихся листьев. Глаза стекленеют, впериваясь в светлый диск небосвода.       — Луна сегодня красивая, правда? — хриплю так, что слова едва можно разобрать. Выдыхаю через боль, знаю, вдохнуть не выйдет.       На губах только что повернувшегося Владыки застывает фатальное:        — Не настолько, чтоб из-за неё умереть. Прости.

***

      — У вас всегда такая высокая сейсмическая активность? — недовольно восклицает Бёрнелл, пока ломает ногти, выбираясь из грубости камня. — Влад?       — Да?.. — сложно собраться, когда всё мгновенно стало кучей обломков. Когда понимаешь, что он был тем самым фундаментом, где появилась трещина. Проталина, из-за которой сначала дом кренится, медленно оседая ближе к рыхлой почве, потом сразу рассыпается.       Кажется, сама земля кручинится: слёзы луж мешают сгустки грязи, пыль оседает на развалины, бесформенные руины замка. Из самого центра на свет пробивается одинокий куст чайной розы. Алый, как кровь, как всё, что он после себя оставил.       Приседаю ближе, голыми руками срывая пышный бутон. Ровно такой же стоял в западном крыле на хрустальном столе. Тот был закрыт стеклянным колпаком, парил под самым куполом плена, лепесток за лепестком оседая. Оставшись нагим, Ноэ восстал.       Бережно срываю и убираю цветок. Предстоит отстроить новый дом, напитать его силой, теплом, смешивающийся с уютом мрака, и, быть может тогда, он не будет разрушен до основания.